Алексей Будберг - Дневник белогвардейца

Был вызван к новому Военному Министру Дитерихсу; видел его впервые; впечатление унес смешанное; есть какое-то "но", в котором еще не разобрался. Первые распоряжения до нельзя странные, так как упраздняются только что сформированные штабы фронта и управления главного начальника снабжений фронта и снабжение армий возлагается непосредственно на Главное Управления Военного Министра, то есть что то весьма импровизированное и противоречащее всему духу положения о полевом управлении войск; вместе с тем заявляется, что вся эта реформа только на 4-6 недель, а когда начнется уже решенное наступление и фронт пойдет вперед, то управления главного начальника снабжений будут опять восстановлены.

Из этих распоряжений лезет какое-то непонятное мне легкомыслие и подозрение, что новое трехглавое начальство совершенно не представляет себе, как производятся и что значат такие преобразования и реформы. Это напоминает горизонт очень мелкого paдиyca; даже странно, что бывший генерал-квартирмейстер настоящего фронта не понимает, что такое значит сформировать и расформировать десяток очень сложных отделов, составляющих управление снабжений.

По сообщенному же плану выходит, что для Дитерихса эти сложные, требующие многих недель времени переделки, представляются тем же, что переложить поводья из одной руки в другую.

Ведь, даже при отлично налаженной общей организации, все такие реформы очень болезненно отзываются на войсках, перебивают обычный уклад их существования, вызывают разлаженность снабжения и всевозможные задержки.

Едва войсковые штабы и управления к чему-нибудь привыкнут, мы все ломаем и подносим им новое; все это вызывает в нашей скрипучей системе такие мертвые ходы, что у нас вверху идет вторая или третья перестройка, а низы продолжают жить по позавчерашней первой.

Исследование удравших в район Новониколаевска и даже Красноярска армейских и войсковых тыловых учреждений дало ничуть меня не удивившие открытия в виде 30 тысяч пар сапог в одном эшелоне, 20 тысяч пар суконных шаровар в другом, 29 тысяч пар белья в третьем и пр. и пр.; нашли вагоны с револьверами, биноклями и разным снаряжением, над которым мы распластывались, стараясь возможно скорее подать его войскам; все это попадало в руки разных начхозов, не в меру заботливых о будущих нуждах своих частей, и складывалось ими про запас на будущее время. А фронт и армии вопили, что у них ничего нет, не пытаясь даже заглянуть в хранилища своих же частей и учреждений.

Случай на почте дал мне возможность познакомиться с какой-то таинственной бухгалтерией между чехами и Жаненом; ко мне попал конверт, шедший от какой-то чешской комиссии к Жанену с требовательной ведомостью текущих ассигнований. Дежурный офицер вскрыл конверт и положил мне в очередную почту. Я наткнулся на эту бумагу, удивился, почему она ко мне попала, но, пробегая ради любопытства ведомость, узрел что, вслед за разными рубриками на разные виды довольствия, указывается к зачету круглая сумма в девять миллионов франков "за спасете для русского народа Каслинского завода".

Выходить, что чехи не только нагребли у нас сотни вагонов нашего имущества и разбогатели на нашем несчастии, но и ставят на какой-то таинственный счет разные "спасения", связанные с их вооруженным выступлением против большевиков.

Отправил эти ведомости по назначению, штаб Жанена поднял целую бурю требовал сурового наказания начальника полевой почтовой конторы; очевидно эта бухгалтерия составляет пока секрет ходких на разные приобретения чехов и их покладливого шефа и не подлежит оглашению до тех пор, пока не будет предъявлен при надлежащей обстановке общий счет за чешские услуги.

Родилась новая организация Ставки: Дитерихс в тройной короне своих должностей с тремя помощниками Андогским, Бурлиным и мною, причем опять заявлено, что это только на несколько недель, до начала наступления, которое назначено в начале Сентября.

Затем, все будет так, как решить едущий сюда генерал Головин, назначаемый начальником Штаба Верховного Главнокомандующего. Наступление будут вести Сахаров и Лебедев, причем последнему дадут всех казаков. Совершенно не понимаю, какое наступление возможно с остатками наших развалившихся армий и при полном отсутствии каких-либо резервов.

Имел двухчасовой разговор с Дитерихсом; он понимает недостатки существующей организации фронта, но недостаточно решителен в вопросе сокращения старших штабов; к сожалению, он усвоил себе сибирскую точку зрения на то, что гражданская война требует старших начальников, ходящих в атаку с винтовкой в руке. Положение армий он учитывает неправильно, но считает себя непогрешимым авторитетом, подчеркивая, что все последнее время он провел в самой гуще войск и отлично знает их состояние и настроения.

Такое неправильное знание хуже незнания, ибо, при уверенности в правильности взгляда поведет Дитерихса на решительные шаги по части наступления. Он самым решительным образом отверг мое мнение, что армии уже неспособны к наступлению и рассказал мне идею предстоящей операции; наступление решено вести в пространстве между Тоболом и Ишимом, нанося главный удар своим левым флангом, на котором предположено сосредоточить все конные части. По идее план совсем хороший, но по состоянию войск и неимению резервов для развития длительной и напряженной операции, неосуществимый.

На мое замечание о том, что по моим сведениям солдаты, да и часть офицеров не хотят воевать, Дитерихс очень сухо заметил, что все это очень преувеличено и искажено разными болтунами, и затем все время держал меня в рамках разговора о снабжении; выходило на манер "сапожник, знай свои сапоги".

Тем не менее я спросил Дитерихса, какие же у него планы на случай неудачного наступления, на что он ответил: "разобьемся на партизанские отряды и, как в 1918 году, начнем снова". Это уже полный абсурд, ибо трудно представить себе обстановку, более отличную от 1918 года, чем настоящая; тогда мы боролись с разрозненными толпами местной красноармейщины, а сейчас против нас регулярная армия, руководимая военными спецами из нашего же брата; тогда население было за нас, а теперь оно против нас; все это делает партизанскую войну для нас почти невозможной.

Приходил сияющий и торжествующий Иванов-Ринов, плавающий в блаженстве разведенной им шумихи, торжеств, речей и похвальбы разгрома красных поднимаемой им казачьей силой.

Идет печальное повторение поднять настроение надрывом и угаром трескучих фраз; пользы от этого никакой, а вреда очень много, ибо туманить глаза, застилает правду, смягчает остроту положения и настраивает на неуместный оптимизм.