Михаил Катков - Кое-что о прогрессе

Биограф, приводя отрывок из записок Розенкампфа, замечает, что в них господствует чувство неприязни к Сперанскому. Почтенный биограф, очевидно, берет сторону Сперанского; он при всяком случае отзывается о Розенкампфе как о человеке, который во вражде своей с Сперанским увлекался не совсем похвальными мотивами, чувством личного оскорбления и тщеславия. Что чувство личного оскорбления было в Розенкампфе, в этом нет никакого сомнения, да этого и сам он не скрывает. Он называет Сперанского верхоглядом, человеком поверхностным; он радуется его падению, он боится его возвращения. Итак, без сомнения, в чувстве своем Розенкампф не был дружелюбно расположен к Сперанскому; он, конечно, не вышел бы на арену защитником его даже в том случае, если бы сам вполне был убежден в нелепости клевет, к которым Сперанский впоследствии подал повод; он был не прочь повторять все дурное, что о нем говорилось. Но надобно быть справедливым и к ученому автору исследования о Кормчей Книге. Вышеприведенные характеристические места из его записок сильно отзываются правдой. Биограф, укоряя Розенкампфа в неприязненном духе записок его относительно Сперанского, обращается к другим источникам для того, чтобы характеризовать деятельность Сперанского по законодательным работам. "Обратимся теперь, - говорит он, - к другим источникам". Что же выходит из других источников? Послушаем.

Он (Сперанский) поступил, - говорит биограф, - в комиссию законов без всякого юридического приготовления... Незнакомый почти ни с чем, кроме французского кодекса и энциклопедического сочинения о французских законах Флорижона, - автора, теперь совсем забытого, а тогда составлявшего его настольную книгу, напитанный наполеоновскими идеями, он не давал никакой цены отечественному законодательству, называл его варварским и находил совершенно бесполезным и лишним обращаться к его пособию.

Что же сказано у Розенкампфа резче и неблагоприятнее этой характеристики, взятой из других источников, чистых от неприязненной примеси? У Розенкампфа сказано именно то же самое, но только в чертах менее резких, несмотря на неприязненное чувство.

Странная судьба уложения русских гражданских законов! Сначала поручается оно немецкому ученому, не знающему русского языка, который, пользуясь случаем, работает усердно над изучением источников русского права, но не производит ожидаемого уложения; затем оно переходит в руки человека, еще менее знакомого с источниками русского права и даже не желающего с ними познакомиться.

К каким пособиям прибег новый сочинитель русских законов?

Проект уложения, - пишет его биограф, - он предполагал составлять при содействии иностранных, и в особенности французских, ученых-законоведцев. Для работ собственно по частному или гражданскому праву Наполеон еще в Эрфурте сам рекомендовал славившихся в то время французских законоведов, которые были вследствие того назначены корреспондентами нашей комиссии. О выборе такого же корреспондента для нрава публичного (для части уголовной, судоустройства и разных предметов государственного хозяйства) Сперанский, по приказанию государя, писал к Талейрану, который в пространном ответе, весьма лестном для нашего статс-секретаря, указал на Бюффона.

Наконец, "манифест 1 января 1810 года в словах, исполненных надежд, объявил России, что первая часть гражданского уложения уже окончена и что другие постепенно и непрерывно за нею последуют". По мере того как рассматривалась эта первая часть комиссией, приготовлялись и следующие части. Любопытно посмотреть, как шли эти важные работы. Вот как описываются они в книге барона Корфа: "Розенкампф еще употреблялся к составлению предварительных проектов, но участие его в том оставалось уже без всяких результатов для дела. Все, что он писал, было беспощадно мараемо Сперанским и большею частью переделываемо совсем заново. Занятиям этим директор комиссии посвящал исключительно утро понедельника, перед заседанием совета. В 6 часов являлся к нему старший письмоводитель комиссии Федор Павлович Вронченко с русским переводом тех тетрадей, которые вносились от Розенкампфа по-французски. Сперанский, прочитывая работу, перечеркивал большую ее часть, исправленное им Вронченко приводил в порядок, а четыре писца переписывали, и к началу заседания поспевало несколько стройных глав, стройных, конечно, более только по внешней форме, чем по внутреннему содержанию и особенно по единству целого, которых, при таком способе работы, трудно было и ожидать".

Так шли работы, так составлялось уложение русских гражданских законов. Директор перемарывал, что приносилось ему из комиссии, выглаживал, переделывал, и все это переписывалось и выходило на бумаге блестящими, стройными периодами. Если б это было только ученою работою, только упражнением в юридической науке и в деле составления кодексов, то нечего было бы и говорить. Но таким способом составлялись законы для огромной страны, для исторического народа. Что произошло бы, если бы это уложение было действительно брошено в жизнь? Какое страшное брожение произвело бы оно в ней! Скольких бедствий стало бы оно виной! Кто способен дать себе ясный отчет в тех потрясениях, смутах и даже несчастиях, которым подвергается множество людей от одной какой-нибудь неудачной перемены в законодательстве, под которым они живут, тот может представить себе, что произошло бы, если бы вдруг страна была постигнута целым новым уложением, составленным при таких условиях. От одного того, что рука директора не домарала чего-нибудь в трудах комиссии или что-нибудь с излишком перемарала, или что-нибудь приписала для красоты слога, для полноты периода, тысячи людей совершенно неожиданно пострадали бы, может быть, в самых существенных своих интересах. Можно ли представить себе что-нибудь ужаснее этой канцелярской лаборатории законов?! Сперанский сам очень хорошо сознавал это впоследствии; но, живя в этом особом, отрешенном от жизни, канцелярском мipe, он не мог действовать иначе; он повиновался возбуждениям этой атмосферы, он работал неутомимо, старался делать как Можно лучше, хлопотал, чтобы дело шло быстро и успешно, - и дело кипело. Одна за другою поспевали части работы, поступали куда следует, и автор мог чувствовать полное удовлетворение, видя, как спорилось дело. Задача состояла только в том, чтобы составить уложение, а не в том, чтоб оно соответствовало жизни, для которой предназначалось.

Сперанский был пленен современными ему идеями. В эту первую, блестящую пору его государственной деятельности он был, конечно, прогрессист, как сказали бы теперь у нас, и даже крайний прогрессист. Перед тем временем совершилась Французская революция, возник Наполеон, Франция разом и совершенно оторвалась от своего прошедшего, разом кинула все свои исторические предания и, по-видимому, созидала новый мip на новых основаниях. Весь материк Европы подчинился ее влиянию, везде господствовали наполеоновские идеи. Эти учреждения, покрытые блестящим лаком, геометрически правильные, свободные от истории и от жизни, которая своим прикосновением могла бы испортить правильную строгость их линий, не могли не овладеть умом наших передовых людей того времени. Они были под наитием тех идей, которые сопровождали катастрофу, оторвавшую Францию от ее исторической жизни. Замышляя преобразования в нашем устройстве, в нашем быте, они старались воспользоваться этими современными идеями. Безо всякого сомнения, эти преобразования замышлялись с целью двинуть Россию далеко по пути прогресса. Мы знаем, что преобразованиям этим не суждено было сбыться; но нет сомнения, что если б они сбылись в то время, то они были бы чем угодно, только не прогрессом.