Александр Минкин - Президенты RU

Свобода и жизнь – очень важные льготы. Мало кто согласится обменять их на деньги. Даже если бы нам предложили получать за час стояния в пробке 300 рублей – нет! Это не ското-часы и не собако-часы. Это человеко-часы. Это важно понимать.

На заднем сиденье ребенок; ему в школу. Если ребенок не получает зарплаты – он что, ничего не теряет? А здоровье? Мы вместе дышим ядом. (В середине шестирядной километровой пробки воздуха нет, только выхлоп).

А что у него творится в голове и душе, когда он видит…

Владимир Владимирович, вы ежедневно культивируете (насаждаете) рабство. Ужасное, бессмысленное. Что приходит в голову ребенку, когда он добирается наконец до школы и проходит Египет?

При приближении фараона (египтяне считали его живым богом) следовало пасть ниц. Но ведь не на полчаса. И людей с улиц не выметали.

Следовало не только пасть ниц, но и глаз не подымать. Мол, «нечистый взгляд» может осквернить, оскорбить фараона. Возможно, египтяне верили этому объяснению.

Но настоящая причина могла быть иной. Что, если дело было не в нечистом, а в ненавидящем взгляде? Очень неприятно вдруг валиться ниц в пыль, в грязь – на колени! руки на землю! лбом в землю! Лица этих людей, распластавшихся в грязи, вряд ли выражали обожание и радость. И фараон, поймав ненавидящий взгляд, мог огорчиться и задуматься: неужели не все меня любят? Лучше пусть никто не смотрит.

Если так, тогда «нечистый взгляд» – это липовое объяснение, приятное фараону, не подрывающее порядка. Ибо не подвергается сомнению всеобщее обожание. Они, ваше величество, падаль; они вас обожают, закрыв глаза, ибо боятся ослепнуть от вашего сияния.

На трассе полно отличных машин, способных ехать со скоростью 200 километров в час, 250, а у особо богатых – и 300!

Но, жаль, вы не видите, как десятки тысяч этих шедевров техники и мощи ползут со скоростью пешехода. 20 миллионов лошадиных сил, засунутых в пробку, уходят на перемещение людей со скоростью меньше, чем у неандертальца.

Тысячи людей из-за вас стоят (сидят) с мощью в миллионы лошадиных сил.

Вы остановили всю страну, чтобы самому одному (с охраной) лететь. У вас скорость 200 километров в час. У нас – ради вас – ноль. Вы один, нас сотни тысяч. Вместе у нас с вами средняя скорость полтора сантиметра в час. Сантиметра! Как же мы догоним кого-то? Разве что Северную Корею. В направлении ликующего поедания травы.

Нет? Не полтора сантиметра? Ну пусть министры пересчитают. Недавно они обсчитались на несколько миллионов льготников, пусть исправятся. Только бы не закричали, будто некие провокаторы вывезли и поставили вдоль вашей трассы тысячи машин.

Понимаем, что вы нуждаетесь в безопасности. И чем быстрее едете, тем труднее попасть. А вертолет не годится из-за всяких штучек типа «земля – воздух».

Но по совести, и при минимальном сочувствии к людям – решение простейшее: живите в Кремле, как Ленин, как Буш в Белом доме. А мы скинемся на горный воздух, на морской воздух – вам в баллонах будут доставлять.

Там, в пробке, нет (почти нет) бедствующих, стариков, инвалидов Великой Отечественной. В основном – благополучные. У них хорошая работа, хорошая зарплата – иначе бы их не было там, в «ауди» и «тойотах». Но есть чувство, объединяющее этих благополучных в толпе иномарок с толпой стариков, вышедших на улицы от бедности, – ненависть к тупому насилию. Так и ждешь, что из передовой машины, которая, проверяя зачистку трассы, летит на километр впереди вашего кортежа, раздастся громовой голос из мегафона: «Руки на руль! Голову вниз!»

Нечистый взгляд?..

Где-то в пробке стоят «скорые», в которых кто-то умирает от инфаркта, а где-то умирают, не дождавшись «скорой». А где-то в этой пробке орут роженицы… Вы каждый день обеспечиваете кому-то родовую травму; не задумывались?

А сотни гаишников? Они, вы думаете, рады? Перед тем как окончательно перекрыть, они должны полностью очистить трассу. И они машут палками, как вентиляторы: давай! давай! Идешь со скоростью 100 километров в час (хотя по правилам здесь 60), а гаишник машет: давай! давай! Идешь 120, 140 – душа радуется. Летим! Кто ж из нас не любит быстрой езды?!

Но радость, увы, минутная; скоро упираемся в хвост пробки, перекрыто… Стоишь и с запозданием приходит в голову: ведь какие виражи! Ведь они предпочитают, чтобы мы разбились, лишь бы скорее убрались с трассы…

Раньше стояли молча. Нервничали, но признавали ваше право. А теперь гудим. Все висит на волоске. Глядишь, скоро поедем. И если поедем, то не остановимся.

Это тот самый случай, когда ваша власть держится только на нашей покорности. Ни на чем больше. Гаишник – символ. Силы у него нет. Если мы выйдем из повиновения, то даже танками не удастся перекрыть. И танков не хватит, и, главное, организовать не смогут.

Что будет, когда передний ряд машин тронется (а за ними сразу двинутся следующие)? Что будет делать гаишник, когда на него поползут десятки машин? Если тронется один из нас – наверное, расшибут ему палкой стекло, а то и голову. Но если поедут несколько сразу… Если мы все вдруг выйдем из рабства и поедем…

Что будут делать эти, с палками? Лица их измучены. Наша ненависть, наша ярость обрушивается на них, и они орут в лицо озверевшим водителям (если стоишь близко к гаишнику, то слышно):

– Я на службе! Это – слуги народа! А я – подневольный!

«Слуги народа» – это он про вас. Он не решается произнести «президент», и мы его понимаем. Но ясно и то, что душою он с нами. Он не идейный ваш, а подневольный. Значит, наш.

И вот, Владимир Владимирович, решаюсь сказать вам то, с чего начал. В вашей пробке звучат наши гудки. Будете проезжать мимо нас – послушайте. Всего год-два назад мы стояли молча. Но все чаще слышу (и сам жму на клаксон) рев сотен гудков. Это мат. Нечленораздельный, но громкий.

Слышно? Если слышно, то, наверное, вам объяснили, что мы вас приветствуем.

Владимир Владимирович! Вы небось думаете, будто русских сто сорок четыре миллиона? Черта с два!

Говорят, к 2050-му нас останется то ли половина, то ли треть (пятьдесят миллионов). Извините за резкость, Владимир Владимирович, но и это чепуха. Нас не останется. Эти миллионы будем совсем не мы. Это будут добыватели полезных ископаемых. И обслуга добывателей – официанты, таксисты, девочки. А белые, или желтые, или черные, раскосые, курносые или носатые – все равно.

…Пишу вам письма, и часто возникает чувство (почти уверенность), что вы меня не понимаете. А почему?

Пишу по-русски, и вы – русский. Но, похоже, говорим на разных языках. Может ли такое быть?

Вот у вас собачка Кони, она русскоязычная («ко мне!», «сидеть!»), но разве у нее были проблемы объясниться с собачкой Буша? Носик понюхал хвостик – любовь до гроба. А мы с вами? Где взаимопонимание?