Виктор Ротов - Ближе к истине
- Название:Ближе к истине
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Советская Кубань
- Год:2000
- Город:Краснодар
- ISBN:5-7221-0352-7
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Виктор Ротов - Ближе к истине краткое содержание
В данной книге широко представлена публицистика известного русского писателя Виктора Ротова. В основном — это реакция художника на события последних десяти лет. На так называемую «горбостройку» и на разрушительные, преступные реформы, которые разорили и унизили великую державу перед всем миром. Россия превратилась в экспериментальную площадку дерьмократического криминального разгула. Кончилось тем, что вседержавное пугало, воздвигнутое демократами над Россией, с позором ретировалось в небытие со слезами покаяния. Но нам- то от этого не легче. Мы ютимся теперь на развалинах Российского Дома. Демократы притащили нас на край пропасти. Еще одно усилие их, и мы полетели бы в бездну. Но… Благодарение Богу! Русский народ, похоже, изловчился, собрался с духом и выбирается из охлократической трясины.
Кто живет и мыслит, тот не может оставаться в стороне от этой ловко замаскированной схватки. Все, в ком совесть жива и не сломлен патриотический дух, подняли свой голос против русофобствующих прохиндеев. Поднимается могучая волна общественного самосознания, чтоб смести эту грязную прохиндиаду, пригвоздить к позорному столбу.
Сборник публицистических выступлений Виктора Ротова — своеобразный творческий отчет о своем отношении к этой прохиндиаде. Разбросанные по страницам периодических изданий в разное время, а теперь собранные под одной обложкой, бескомпромиссные статьи его, открывающие широкую панораму народной жизни в условиях так называемых реформ, целая галерея людей труда; годы военного времени и жизни в условиях послевоенной разрухи, выступления на общественно-политические темы — делают книгу яркой, острой и злободневной.
Ближе к истине - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Особенно больно было, когда идешь и несешь вторым рейсом. Это осенью. Когда урожай собран и его надо перетащить в город, домой до холодов. Вторым рейсом плечи намнешь так, что больно притронуться. Но надо было перебороть боль, идти дальше. И мы перебарывали и шли дальше. На подъемах особенно трудно. И архитрудно на подъеме на Кирпичный. Последние десять — пятнадцать метров крутющая тропинка выжимала все силы. Плачешь, но карабкаешься. Взбираешься и обливаешься слезами. Не знаю, какие силы мною двигали. Какая‑то пружина непокорности внутри. Может, злость на паршивую судьбу?
Теперь я хожу на этом подъеме налегке, прогулочным шагом, и мне чудится нестерпимая боль в плечах, и хочется плакать. Только вот не пойму — от жалости к себе или от гордости? Скорее всего от благодарности тому мальчишке, который яростно преодолевал этот подъем, чтобы потом так же яростно преодолевать крутые «подъемы» в жизни. Чтоб потом, много лет спустя, приехать и вот так пройтись по «супермаршруту». Чтобы преодолеть в жизни то, что пришлось преодолеть. Чтобы пройти по жизни, не уронив человеческого достоинства. А когда было нестерпимо трудно — идти, сцепив зубы.
Я иду по этой «тропинке жизни», и во мне поет мое ликующее сердце — я жив, я преодолел все, что послала мне суровая судьба. Благодаря тебе, мой мальчик, благодаря тебе, мама, тебе, покойный папа, благодаря вам, сестра и брат, и вам, покойные бабушка Катя и дедушка Гриша. Ведь страдали мы вместе, вместе хлебнули соленого до слез. Теперь мы уже не те. Мы на склоне лет. Время и жизнь выветрили из нас наши достоинства — молодость, силы и родниковую чистоту души. Все теперь не то, не так, как было в наши годы. В годы нашего детства, юности и молодости. И город не тот, и люди не те, и море не то, грязное; и воздух не тот. Зимы не те: нет колючих метелей, нет сугробов, нет гололедицы… А главное — нет тех родников, из которых мы пили воду.
На бывшем нашем огороде родник затянуло так, что его почти не видно. Что‑то там темнеет под горой, под кучей прелой листвы, затянутое землей и илом, запорошенное сухими ветками, «зарешеченное» переплетениями корней. А на Кирпичном даже и следов былого родника нет. Я не говорю уже о родниках за Черепашкой, откуда я сделал свой первый глоток в жизни. Лишь колодец возле дома Рагулиных держится еще. И над ним, как и
прежде, серебрится огромный, вечно молодой тополь. Долго ли продержится при нашем отношении к природе, к истокам жизни и души?
Болит сердце неизбывной болью — куда уходят родники?..
Май 1992 года.
Мария Григорьевна Ротова
СЕМЕН ИСАЕВИЧ ЭСКИН
В аудитории светло и шумно. Нас, поступающих в техникум, человек двадцать пять. Мы ждем преподавателя по математике, который должен провести с нами консультацию перед экзаменом.
Внезапно шум стих, и мы увидели за преподавательским столом вполуоборот к нам черноволосого, средних лет мужчину в массивных роговых очках.
Он улыбнулся: угол его большого рта собрал в морщины всю правую щеку. Улыбка получилась кривая и, как мне показалось, презрительная. Покачал головой укоризненно.
— Значит, вы пришли учиться? — услышали мы наконец его голос.
— Да, учиться! — бойко ответила за всех Надя Коваленко, девочка с толстой косой, и спросила: — А как вас зовут?
— Семен Исаевич, — ответил он и снова сдвинул сползавшие очки глубже на переносицу. — Я вот смотрю на вас и вижу, что вы ни черта не знаете по математике.
Это развеселило нас.
Так состоялась первая встреча с полюбившимся потом нам преподавателем Ростовского статистического техникума.
Семен Исаевич Эскин преподавал у нас математику первые два курса. И в течение двух лет на его уроках мы всегда сидели с чувством ожидания чего‑то неожиданного, интересного и веселого.
Уроки он объяснял увлеченно и доходчиво. Кончив объяснять, он садился на стул и хитро поглядывал то на нас, то на доску с выводом новой теоремы или формулы. Весь его вид говорил: «Ага! Ведь вот какая интересная штука!»
А у нас в это время аж зудились кончики пальцев от удовольствия и нетерпеливого желания выйти к доске и повторить за ним этот вывод. В группе создавалось хорошее напряжение.
Семен Исаевич чувствовал этот накал и, доведя его до определенной точки, легко вскакивал с места и шел между рядами.
— Так! Кто теперь докажет эту теорему? А?
Желающих всегда было достаточно. Он называл кого‑нибудь и говорил:
— Ну, идите вы, — и получалось у него так, как будто выбор не зависел от него. (Это чтоб остальным не обидно было).
Наши ответы Семен Исаевич всегда выслушивал внимательно. Никогда не перебивал! Если ответ ему нравился, он говорил:
— Что ж, садитесь. Пять, — и снова в его тоне было что‑то независимое, будто отличный ответ — это явление само собой разумеющееся.
Если кто‑либо отвечал плохо, он морщился и грустно смотрел то на отвечающего, то на нас всех.
Эта его грустная, чуть насмешливая улыбка, в годы учебы в техникуме всегда настораживала меня. Я о ней всегда помнил. Она заставляла меня даже в трамвае мысленно повторять материал по математике. Бывало, обнаружу, что я забыл что‑то, и настроение мое портилось, и успокаивался я только тогда, когда открывал книгу и восстанавливал в памяти забытое. И все это не потому, что я боялся Семена Исаевича и плохой оценки, нет! Просто мне никогда не хотелось своим плохим ответом вызывать у Семена Исаевича эту его грустную, чуть насмешливую улыбку.
К сожалению, не все об этом заботились. Были среди нас неисправимые ленивцы. Они не умели или не хотели закреплять полученное на занятиях, отвечали плохо и объясняли это так: «Да вот, когда вы (С. И.) объясните, — все понятно, дома ничего не понимаю».
Семен Исаевич никогда не упрекал за плохой ответ. Если кто‑либо плохо отвечал, это вызывало в нем единственную реакцию — немедленно, любыми способами довести до сознания отвечающего материал. Он мог несколько раз повторять объяснение и делал это с веселой энергией, артистично.
Мы это ценили, и большинство из нас старались учиться хорошо. К математике мы готовились усердно. Так у нас поддерживалось постоянное чувство взаимоуважения. И я не помню ни одного плохого высказывания среди нас, учащихся, в адрес Семена Исаевича.
Среди коллектива преподавателей были такие, кто осуждал Семена Исаевича именно за добрый контакт с нами. Мы знали, что его не любили директор техникума и завуч…
Завучем был старый педагог — историк Василий Фокич. Отличный знаток своего дела! Но в обращении с учащимися он пользовался какими‑то старорежимными приемами. Отчего возникала некая враждебная атмосфера между ним и нами. Такие отношения он считал нормальными и требовал такого же от всех преподавателей. За это мы считали его чудаком и отжившим. На его уроках в группе всегда стоял гвалт. Мы занимались кто чем хотел, но не историей. Василий Фокич же не обращал внимания на шум. Он рубил воздух ладонью и нудно внушал, сосредоточенно вглядываясь в свои конспекты — исписанные вдоль и поперек листки.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: