Петр Авен - Революция Гайдара

Я уехал оттуда спокойно. Я знал, что эта армия никуда не двинется, а если бы она двинулась, между прочим, я бы сейчас здесь не разговаривал. Думаю, что вся история была бы другая. Гражданская война, которая была в России, — детский лепет.

А. К.:Детский лепет?

Ан. К.:Да, детский лепет, хотя там людей живыми в землю зарывали, но тогда не было атомных электростанций, не было ядерного оружия, не было химических заводов по всей стране…

П. А.:Существует мнение, что в Беловежской Пуще Ельцин мог поставить вопрос о Крыме. И Кравчук был готов его обсудить.

Ан. К.:Если бы Ельцин только заикнулся об этом, не было бы СНГ. Обсуждать Крым было безнадежно. А то, что удалось подписать документ по СНГ, о котором все забыли и который мы с Гайдаром, как два вшивых интеллигента, писали всю ночь… Три страницы, а на этих трех страницах написано очень много: отсутствие границ для граждан, единое экономическое пространство, единая армия и т. д.

П. А.:Это не состоялось.

Ан. К.:Часть этого не состоялась, но то, что произошел не просто мирный развал, а сразу же была заложена идея сотрудничества, какой-то близости, интеграции, — это было очень важно. Между республиками не только не возникла война, а продолжался диалог, и диалог шел в контексте этого соглашения о содружестве. Создание СНГ зря недооценивается.

П. А.:Скажи несколько слов о твоей позиции по отношениям с НАТО. Насколько я понимаю, НАТО и Югославия — две самые больные темы, по которым тебя атаковали твои противники и по которым тебе более всего пришлось «бодаться» с Ельциным.

Ан. К.:НАТО — принципиальный вопрос. Я считал, что НАТО — наш потенциальный союзник. Что такое НАТО? Это Лондон, Париж, Мадрид. Если это нам имманентно враждебный блок — то все, гаси свет. Я не ставил вопрос о вступлении России в НАТО, потому что это нереально, это как построение коммунизма (хотя отдельные горячие головы у нас были за это). Но иметь с НАТО дружеские, партнерские, может, даже союзнические отношения можно и нужно.

А. К.:А о вступлении в НАТО новых членов?

Ан. К.:Я всегда выступал против ускоренного, слишком быстрого расширения НАТО. Я считал, что сначала нам надо построить с НАТО новые отношения, а потом уже пусть расширяются. Но я не был против расширения в принципе — против этого выступать абсурдно. НАТО не может не принять Польшу, если она хочет туда вступить.

А. К.:У нас были подписаны бумаги, что расширение НАТО на восток не будет.

Ан. К.:У кого это? С кем?

А. К.:У нас с Бушем.

Ан. К.:Никто не давал таких обязательств. В жизни.

П. А.:Были устные слова…

Ан. К.:Которые могли звучать максимально так: «У нас сейчас таких планов нет». И никаких юридических документов.

П. А.:И тем не менее в 1995-м наша официальная политика сползла к тому, что мы против любого расширения НАТО (что глупо, так как мы на это не влияем), НАТО вновь было объявлено противником, а ты ушел.

Ан. К.:Да. Я по ускоренному расширению НАТО публично озвучил формулу: «Это ошибка партнера». А Ельцину я сказал, что покрывательство преступников в Югославии, если это сербы, — наша временная ошибка, она пройдет, а НАТО — это фундаментальная ошибка, ошибка курса.

П. А.:В определенном смысле твоя отставка была более значима, чем отставка Гайдара. Она означала реальную смену внешнеполитического курса, хотя какая-то интеграция с Западом и продолжалась. В случае же Гайдара никто не отменял ни свободную внешнюю торговлю, ни свободные цены, ни конвертируемый рубль. Торможение реформ было, серьезного отката — нет.

Можно теперь немного о личном? Ты стал министром в 39…

Ан. К.:Когда ушел в отставку, было 44.

П. А.:И оказался фактически под запретом на профессию. Как это переживается? Гайдара это убило. Мы вот с Аликом нашли себе применение — деньги зарабатываем, интервью берем. А как это было у тебя?

Ан. К.:Очень тяжело. Я действительно профессиональный дипломат, ничего в жизни не делал другого. Я, правда, сначала в 1995-м избрался в Думу, и у меня с Ельциным был разговор в сентябре. Я был к нему лоялен, но сказал: «Участвовать в реализации „нового курса“ не хочу. Я считаю, что это ваша личная ошибка, что вы перечеркиваете свою историческую роль, это колоссальная ошибка для страны, просто роковая ошибка, я в этом участвовать не хочу. Я пойду в Мурманске избираться. Вот заявление, вы должны меня по закону на шесть дней отпустить». По конституции нельзя было совмещать депутатство с министерством. Ельцин говорит: «Дай мне подумать». Неделю думал, через неделю мне надо избирательную кампанию начинать. Ельцин не отвечает, позвонил Илюшину. Витя пошел к нему, через день звонит: «Есть добро на твое заявление, езжай, занимайся выборами». Принципиально вопрос о моей отставке этим был решен. Но формально он меня отпустил только 5 января 1996 года. До этого времени я занимался избирательной кампанией, ушел в отпуск, уже не работал, но считался министром. А 5 января он мне позвонил и сказал: «Андрей Владимирович, вы, наверное, правы. Останемся друзьями и т. д.». Я просто до потолка подпрыгнул. Может, это было не очень красиво, просто заорал в трубку: «Большое спасибо»…

А. К.:А потом?

Ан. К.:В Думе я оказался в полной изоляции. Пытался что-то сделать для своего округа, но много сделать не мог. Четыре года мучился и ушел, меня пригласили в международную фармацевтическую корпорацию. Стал заниматься самообразованием. Так теперь и занимаюсь бизнесом, постепенно врубаюсь.

П. А.:Мы, когда искали тебя, Андрей, не нашли твоих телефонов ни в приемной Лаврова, ни у Игоря Иванова 128, просто ни у кого из твоих бывших коллег. Ты потерял с ними контакт? Почему?

Ан. К.:Причина идеологическая, как я понимаю. Им некомфортно со мной общаться официально. Они были моими замами, мы вместе работали, но после моего ухода они стали проводить иной, во многом старый курс. Сначала с Примаковым, потом политика по сути не менялась. МИД — вообще-то неидеологическая организация. Когда я работал, то считал, что 15 % меня полностью поддерживает, 15 % — идейные враги, а 70 % — просто технократы-профессионалы. Мои бывшие замы, будущие министры — блестящие профессионалы. Но старая-новая линия идеологически разошлась с моей. И ничего личного.

Сергей Шахрай, как и Андрей Козырев, не был членом гайдаровской команды. В публичную политику он пришел на полтора года раньше и к ноябрю 1991 года уже был, как теперь модно выражаться, «политическим тяжеловесом». Это обстоятельство не могло не сказаться на некоторой первоначальной атмосфере недоверия, которая возникла между ним и командой. Его воспринимали как «смотрящего» от Ельцина, и это президентское недоверие, конечно же, обижало и коробило. Я думаю, Егора прежде всего.