Вера Васильева - Продолжение души

Слова довольно жесткие, и не мне судить, прав он был или нет. Для самой себя - я органична. Моя "радужность" идет, вероятно, от характера моего отца, но он был религиозным человеком и, как я уже писала, необычайно добрым, скромным и внутренне благородным. Я же живу в самых сложных психологических переплетениях, но стараюсь, особенно в случаях самых трагических исходов, остаться наедине с собой с чистой совестью и твердо следовать своим взглядам. Наверное, в чем-то я кажусь или старомодной, или благостной, или искусственной - не знаю, но знаю одно, что это не поза и не игра. Я такая, какая я есть.

А рассказала я об этом потому, что в нашей суматошной жизни почти невозможно познать не только очень дружественного тебе человека, но даже и самого себя...

С Андреем и его родителями мы дружили давно, и дружба наша началась вот как. Однажды театр выехал на гастроли в Кузбасс, и там-то в очень смешной по теперешним воспоминаниям ситуации возникла между нами дружба, которая то разгоралась, то теплилась, но не гасла до самого конца его жизни.

Теперь на гастроли мы всегда летаем на самолетах, всегда торопимся, суетимся, и никому ни до чего нет дела. А в те времена мы часто ездили в поездах, подолгу общались друг с другом, и это очень сближало. Из каждого купе раздавались раскаты громкого смеха - то веселый анекдот, то театральная байка, то театральная сплетня. В общем отдыхали, болтали, кокетничали, сплетничали всласть.

Я тогда еще была значительно моложе, любима своим мужем, зрителями, и потому беззаботна - жизнь казалась прекрасной.

Мы ехали, как всегда, дружно, с заранее приготовленной вкусной едой (не обходилось тут и без вина, но все в меру). Всем было весело. Андрюша молодой, веселый, привыкший к театральным компаниям, к милому кокетству женщин, хотел, естественно, чувствовать себя взрослым мужчиной наравне со всеми.

Становилось темнее, за окнами алел закат. Всем нам, ехавшим в одном купе, было очень весело и уютно. Мой муж вышел и застрял в какой-то веселой компании, а Андрей, чувствуя себя неотразимым, шутя ухаживал за мной, чуть-чуть разыгрывая опытного сердцееда. Шутливо склонившись, он несколько раз поцеловал мою руку, и в этот момент в дверях появился мой муж. Взяв почти за шиворот молоденького Дон Жуана, он выставил его за дверь. Мне, охнувшей от неожиданности, он дал увесистую пощечину, закрыл за собой дверь и, оставив меня ошеломленную, оскорбленную, пошел в тамбур объясняться с Андреем.

Я была так потрясена, что приросла к месту. Такого я себе не могла представить даже в самых страшных сновидениях. Моя дверь была закрыта. За окном мелькала сумеречная природа, отовсюду слышался смех, а я со звоном в голове, с горящей щекой и с незаслуженной обидой в сердце плакала в своем купе.

Через несколько минут появились оба - муж и Андрей - и стали заботливо спрашивать меня, как я себя чувствую. Оба были какие-то тихие и лирические, точно два закадычных друга. Потом Андрей невероятно смешно рассказывал, как Владимир Петрович готов был его побить, но увидев его наивные испуганные голубые глаза, почувствовав абсолютную искренность его поведения, его уважение к нашему возрасту и к нашим взаимоотношениям, вдруг сразу проникся к своему "сопернику" самой нежной симпатией. Эта симпатия сохранилась до последних дней жизни Андрея. В отношениях Ушакова к Андрею была и нежность, как к сыну, и влюбленность в него как в актера, безобидная зависть к его бурной жизни и как бы причастность к тем влюбленностям, которые всегда сопровождают жизнь любимца публики. Через него он как бы ощущал всю радость бытия и прелесть жизни неотразимого повесы, каким временами бывал Андрей.

...А с Токарской мы тогда встретились все на том же морском берегу и там разговорились, хотя, казалось бы, было достаточно возможностей поговорить и в театре, где мы обе работали.

Есть у нас в театре спектакль-концерт, который называется "Молчи, грусть, молчи". Его автор, режиссер и главный актер - наш остроумный красавец, Александр Ширвиндт. Публика в этом спектакле видит многих своих любимцев, хохочет, отдыхает...

Почти у каждого актера есть эстрадный номер, как правило, остроумный, экстравагантный, как подобает на эстраде. Конферансье-лектор - наш великолепный, элегантный Ширвиндт, а его постоянный ассистент - не менее великолепный, обаятельный, с бархатным голосом и с большим чувством юмора Державин.

Стержнем спектакля является диалог этих двух лекторов об истории нашего театра. И предпочтение, естественно, в данном случае отдается легкому жанру. Я выезжаю в инвалидной коляске, в черном старомодном салопе и в шляпке с вуалью, с торчащим перышком, вся трясусь и разваливаюсь от старости, что у меня в общем-то, наверное, получается довольно примитивно, и только скинув все эти старческие одежды, остаюсь в наивном голубом платьице Лизаньки Синичкиной и исполняю песенки из своего первого спектакля "Лев Гурыч Синичкин", потом сбрасывая наивное платье Лизаньки, остаюсь в современном коротком платьице и пою куплеты современной актрисы, тоже Лизочки, но уже из водевиля Дыховичного и Слободского "Гурий Львович Синичкин", а заканчиваю песенкой из спектакля "Проснись и пой". Мне кажется, что этот номер у меня не получился, и от этого я мучаюсь.

Спектакль начинался почти с номера Токарской, она задавала тон, исполняя одну из песен, которые во времена старого Мюзик-Холла пользовались большим успехом.

Итак, сидя с Токарской, я взяла в руки тетрадочку и ручку и сказала: "Расскажите о себе. Я пишу что-то вроде мемуаров и хочу написать о Вас". Валентина Георгиевна смущенно, трезво, просто, с иронической улыбкой ответила: "Кому я нужна!" - "Мне, я вас люблю, я уважаю вас, я хочу, чтобы о вас знали". И она нехотя согласилась, внутренне посмеиваясь над ненужностью нашей беседы. Передо мной сидела очень немолодая женщина в эффектном халатике и тапочках на все еще красивых, стройных ногах, о которых когда-то говорили: "стрельчатые ноги". Они были настолько стройны и хороши, что казались длинными, хотя, как уверяла она сама, это совсем не так.

Она рассказала очень скупо о своем детстве. Родилась в Киеве, мечтала стать балериной.

Отец ее был известным комическим артистом оперетты, у него было очень много поклонниц. А когда в моду вошло танго, он стал танцевать его на эстраде и пользовался таким успехом, что открыл школу этого танца. Валентина Георгиевна окончила гимназию. В четырнадцать лет впервые вышла на сцену. Потом началась гражданская война, она уехала в Ташкент, там поступила в музыкальный театр и танцевала в опере и балете характерные танцы. А в драматическом театре была занята в массовках.

Потом пошла в оперетту. В Ленинград, когда она выступала там в оперетте, приехал Протазанов, который собирался ставить фильм "Марионетки", его ассистент Роу увидел Токарскую в сцене с партнером и пригласил на пробу на киностудию. Токарскую утвердили на роль. Валентина Георгиевна так боялась Протазанова, что даже не могла понять, как он работает. Танцы в фильме ставил Голейзовский. Валентина Георгиевна рассказала о своем фильме, который принес ей славу, очень скупо, без лишних восторгов и сантиментов. После того, как фильм прошел по экранам, ее сразу пригласили в Мюзик-Холл на спектакль "Артисты варьете". Пришел успех, хотя в те времена артисты не были так всенародно популярны, как теперь благодаря телевидению и кино.