Александр Васильев - Мемориал

— Я слышал, мой юный друг, — говорит он, сверкая золотыми зубами, — что вы скоро уезжаете?

— Возможно, — уклончиво отвечаю я. Мне неприятно, что этот тип уже знает о нашем отъезде. Наверняка его предупредили союзники.

— Я давно собирался поговорить с вами, — начинает Зуппе, — как это принято у вас, в России, по душам (последнее слово он произносит по-русски: у него получается «по дю́шам»). Вам понравилась Германия?

— Исключительно. Особенно когда я был в концлагере.

— Это прошлое! — отмахивается Зуппе. — Я тоже пострадал от войны. Но мы, немцы, философы и предпочитаем думать о будущем.

— Немцы бывают разные, — замечаю я. — Есть честные люди, а есть фашисты.

— Я не фашист, — быстро перебивает Зуппе, — я никогда не принадлежал к наци.

— Но вы же хозяин, эксплуататор.

Зуппе вскакивает, снова подходит к сейфу и возвращается с толстой книгой.

— Я пролетарий, трудящийся! — с вызовом заявляет он, кладя передо мной книгу. — Вот моя диссертация. Я трудился над ней всю жизнь, не разгибая спины.

Доктор выпячивает грудь. Вся его фигура, от кончиков лакированных штиблет до безукоризненного пробора, в котором не видно ни одного седого волоса, дышит самодовольством:

— Это важный вклад в науку!

Я беру книгу в руки, читаю: «Что такое вестфальский гобелен и характерные черты его истории». Листаю страницы: с плотные цитаты и сноски, много ярких иллюстраций.

— Почему же вы сидите здесь? — спрашиваю я. — Идите преподавать, а ваше предприятие отдайте вашим рабочим.

— Мою типографию? — восклицает Зуппе. — Типографию, основанную моим прадедом и переходившую из поколения в поколение как святыня?

И элегантный доктор, вдруг покраснев, резко наклоняется ко мне и показывает кукиш.

— Вот!

Это настолько неожиданно, что я начинаю хохотать.

А мой собеседник уже откровенно злится. Он длинными журавлиными шагами расхаживает по кабинету и говорит, размахивая руками, что коммунистические идеи — бред неудачников, завистников и лентяев, жаждущих поживиться за чужой счет. В мире никогда не было и не будет равенства, одни люди будут всегда умнее и предприимчивее других, тех, кому по законам природы суждено плестись в хвосте. Так же и народы…

Я встаю.

— Спасибо за разговор по душам, — говорю собеседнику. — Теперь мне понятна ваша философия.

Зуппе, опомнившись, умолкает. А вдруг я донесу на него в комиссию по денацификации! Конечно, наши союзники ему ничего не сделают, но зачем лишние разговоры?

Он берет со столика свою книгу и пишет: «Русскому офицеру на память о хорошей беседе». Вручает мне и провожает до двери.

— До свидания, герр лейтенант.

— Прощайте, герр доктор.

Скорее отсюда! Бегу по лестнице, обсыпанной известью, перепрыгивая через три ступеньки, выхожу на улицу и с наслаждением вдыхаю прохладный воздух, пахнущий осенью, чуть уловимым дымком.

Вот и трамвайная остановка. От нечего делать рассматриваю подарок, читаю на последней странице выходные данные: книга отпечатана в типографии «Зуппе и сыновья», тираж 300 экземпляров.

«Для родных и знакомых», — думаю я и улыбаюсь, вспомнив докторский кукиш.

Две девушки, которые тоже ожидают трамвая, понимают эту улыбку по-своему и делают мне глазки. Одну из них я узнаю: она ехала со мной утром, та, что похожа на Гизелу. Но Гизела моложе и красивее. Как мы расстанемся с ней?.. Впрочем, об этом лучше сейчас не думать.

Пока я был в типографии и дискутировал с Зуппе, произошло новое событие.

В отеле «Бристоль», где находится наша редакция, многолюдно. Редактор собрал весь личный состав — литсотрудников, фотокорреспондентов, печатников, обслуживающий персонал — и вызывает каждого поодиночке к себе. Говорят, что у него сидит кто-то из миссии. Люди взволнованно перешептываются — там, наверху, идет обстоятельный разговор: каждого расспрашивают о жизни в плену, дают заполнять анкеты. Сказано, что это необходимо для написания характеристик.

Я немного удивился: разве за полгода нас еще не изучили? Негодяев среди нас нет, я в этом уверен — они не пришли бы в газету, где каждый был на виду у десятков тысяч своих соотечественников, освобожденных из лагерей. Те, у кого совесть нечиста, наоборот, спешили спрятаться, бежали в леса, скрывались, как крысы, в подвалах и погребах.

Подхожу к лестнице, ведущей в кабинет капитана, и слышу какие-то всхлипывания. Останавливаюсь. Прислушиваюсь… Под лестницей, возле чуланчика, в котором дядя Кузьма хранит свои гастрономические запасы, переговариваются двое: наша машинистка Маша Семенюк и секретарь редакции Петя Струцкий.

— Что ты ему сказала? — допытывается Петя.

— Все… — бормочет девушка, глотая слезы. — Как я сама в сорок втором в Германию завербовалась… Будь она проклята!

— Сколько тебе тогда было лет?

— Шестнадцать.

Петя вздыхает:

— Не плачь, Маша. Немцы все равно бы тебя забрали. А ты хорошая, мы тебя любим.

Из кабинета капитана выходит старший наборщик Николай Михайлович Зубков, кряжистый пожилой мужчина с большим, изъеденным оспой лицом. Обычно Зубков невозмутим и даже несколько самонадеян, но сейчас он тоже выглядит взволнованным. Лицо его красное, точно вышел из бани, на лбу блестят капли пота.

— Ты еще не исповедовался, лейтенант? — спрашивает он меня, вытирая лицо платком.

Я знаю, что Зубков ничем не замаран, почти весь плен он провел в штрафном лагере, был простым «доходягой». Так что же он волнуется?

Я решительно стучу в дверь комнаты Бадикова и вхожу.

— Как дела? — спрашивает капитан, роясь в бумагах.

— Альбомы заказаны, — отвечаю я. — А для очерка мне надо проехать в лагерь, восстановить все в памяти.

— Что ж, возьми мою машину.

За столом, поодаль от капитана, сидит молодой черноволосый лейтенант с гвардейским значком и двумя медалями на груди. Он мне не знаком, но я догадываюсь, что это и есть офицер из миссии. Когда я вошел, он почему-то закрыл блокнот, в который что-то записывал, и теперь вопросительно смотрит то на меня, то на капитана.

Капитан, оторвавшись от бумаг, представляет меня. Лейтенант сидя протягивает мне руку. Мы равны по званию и, наверно, по возрасту, но, ощущая на себе его взгляд, я почему-то робею. Вероятно, потому, что у меня нет ни гвардейского значка, ни медалей. Или еще почему-то…

— Может, поговорите со мной, — спрашиваю я с вызовом, натянуто ухмыляясь. — А то я уеду…

Лейтенант не торопится отвечать. Бадиков ерзает на стуле, хмурится и бормочет:

— О нем уже говорили…

Лейтенант, выждав еще минуту, кивает:

— Если понадобится, мы вас вызовем. Можете быть свободны… пока.

…Шофер Сашка, проезжая мимо госпитального забора, за которым в гуще желтеющих платанов тонут здания со стрельчатыми башенками, бросает мне: