Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Перевод Натальи Смирновой

Мне хочется рассказать о моем друге Эдике. Арт-критику, стилистические красоты, идеологические прения и прочую демагогию я оставляю на долю тех, кто в этом гораздо сильнее меня и кто так любит это делать… Mне же просто хочется вспомнить мужчину, с которым мы танцевали одним московским вечером 1977 года. Мы тогда только познакомились. Эдик с Галей пришли на вечеринку, которую мы с мужем устроили у себя на Кутузовском в честь очередной пары наших общих друзей, решившей покинуть Россию.

Тот человек, который стоял передо мною, был среднего роста, худощавый. Грубые татуировки «украшали» его безымянный палец и предплечье. Волосы у него были прямые – никакой определенной стрижки и еще меньше «стиля». Его глаза были черными, как угли, и они очень внимательно рассматривали, с большим интересом, все, что творилось вокруг.

Едва заметная улыбка придавала лицу выражение забавного любопытства и доброжелательности.

Мы говорили обо всем на свете и ни о чем конкретно. Как живут там, за границей? Что показывают в кино, на выставках? А что читают? Что это вообще такое – ТАМ? Мы начинали было что-то обсуждать, потом отвлекались, перескакивали еще на какую-то тему и снова прерывались.

Эдик в тот момент готовился к выставке, которая пройдет в 1978 году на Малой Грузинской в Москве и с которой упрочится его известность как художника. В то время он писал минималистичные, монохромные картины с полупрозрачными символами, как бы разбросанными по холсту. Он только-только погружался в свой собственный стиль «разговора», в свою стилистику, которая вскоре «пересечется» c Малевичем, но им не ограничится. В мир современного искусства он вошел как-то запросто, без стука и особых церемоний, без бахвальства и тем более без объяснений. Объяснять он будет позже. Гораздо позже он найдет слова – свой собственный МАНИФЕСТ, чтобы выразить то, что тогда только смутно чувствовал внутри.

Иностранцы оценили его работы уже в то время – 1975–1978 годы. Их сразу окрестили «декоративными» – о господи! – лишь потому, что нам просто недоставало словаря и некоторой дистанции для более точных определений.

В 1978 году на Малой Грузинской Эдик выставлялся вместе с Володей Янкилевским. Молодые, талантливые, в них было что-то общее. Но в том, что касалось изобразительного языка, это были полные антиподы. Они упорно искали каждый свою самость, свой стиль и выражали себя мощно, с яростной смелостью и – периодически – с изрядной долей юмора. По тем временам это было нахальством: ни умение видеть талант, ни чувство юмора не были сильными сторонами Министерства культуры. Его ограниченным и сильно престарелым обитателям было куда легче запретить, чем разрешить – лишь бы не «замараться».

В 1979-м мы с мужем уехали из Москвы и только в 1992-м вновь встретились с Эдиком и его женой Галей. Уже в Париже. «Лихие 90-е» для России были временем больших надежд: в 1992 году Советский Союз распался, Россия пыталась возродиться из пепла. Ельцин сместил Горбачева, потом ему на смену пришел Путин. В те годы по всей стране царила атмосфера надежды. Русские наконец могли говорить – без страха. До полной освобождающей «выговоренности», вплоть до интоксикации… Увы!

Эдика «открыл» Клод Бернар: увидел его работы в Москве в 1980-х и в итоге сделал Штейнберга одним из любимцев своей парижской галереи на rue des Beaux Arts.

Когда мы с мужем впервые после почти двенадцатилетнего перерыва встретились с Эдиком, нас поразило, какой за эти годы он прошел путь. Я говорю не о его – уже общепризнанном – статусе большого художника и даже не о той цене, которую тогда давали за его работы. Я о том, как изменился его изобразительный стиль, его художественный запас слов.

Он писал свои личные à propos, свои надежды, свое горе, свои реквиемы, свою философию, воспоминания и даже свои выводы о влиянии мировой политики – ведь он постоянно слушал радио и многое открывал для себя через русскую прессу и русскую диаспору, потому что был ограничен незнанием французского языка.

Он писал свои монологи, исполненные признаний, или свое горе перед лицом смерти близких друзей. Он писал то, что чувствовал в своей новой жизни, и в то же время отмечал, регистрировал внутри себя новое «чтение» своей родной страны.

Россию, на которую этот гениальный самоучка часто ссылался, он писал всегда смело, тонко, поэтично, с чувством стиля и толикой мистики. А еще в его картинах той поры можно найти прямые отсылки к ситуациям и людям, встречавшимся на его пути в самые голодные годы в Москве – когда он получал гроши и выживал только благодаря Гале.

Он не боялся сказать, что думает об изменениях, происходящих в родной стране. Да и на предмет Франции, ставшей для него вторым домом, тоже не прочь был высказаться. Доставалось всем. Собеседника своего он неизменно называл «старик» и не брезговал продемонстрировать виртуозное владение русским матом.

У них с Галей всегда был полон дом народа: это был очень гостеприимный и в этом смысле очень русский дом. Эдик с Галей приглашали чаще, чем бывали в гостях. Все стекались к ним, к ним – «на аудиенцию».

Я даже какое-то время опасалась, как бы он не превратился в эдакого божка, живую святыню современного искусства. Но куда там! Он оставался собой. По-прежнему был влюблен в жизнь, очаровывался и вдохновлялся буквально всем, что видел перед собой. В свои шестьдесят он был мальчишкой. Жадно впитывал то, что его окружало, осваивал новую для себя жизнь как-то очень тонко, интуитивно…

В Париже он жил примерно 6 месяцев в году и в общем-то редко выбирался за пределы своего квартала. Он любил побаловать себя утренним кофе в кафе неподалеку от дома. «Закусить» кофе сигареткой, и еще одной. А еще лучше – добавить к кофе изрядную дозу коньяка – главное, чтобы его принесли как-нибудь незаметно, так чтобы Галя, вечно обеспокоенная состоянием его здоровья, не увидела. Вот он идет своей неторопливой, вальяжной походкой, чуть шаркая ногами, скрестив руки за спиной, то и дело приветствуя знакомых – продавцов, владельцев ресторанов, рыночных торговцев. На традиционное «Как поживаете?» отвечает: «Ça va, ça va» – его забавляет, что это французское выражение звучит по-русски как «сова». Он и двух слов не мог связать по-французски, но как-то умудрялся «поговорить» со всяким, довольно свободно интерпретируя то, что ему сказано: то ли ориентировался как-то по тону, то ли просто делал выводы по настроению.

Эдик любил бывать у старьевщиков, обожал блошиные рынки. А я с удовольствием сопровождала его в этих походах. Однажды на блошином рынке St. Ouin мне довелось переводить его беседу с торговцем: как ни странно, не только у Эдика были сложности с французским, но и у продавца – нелады с русским.