Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Штейнберг вместе с двумя-тремя другими художниками умудрились сделать нечто более важное – создать свой собственный, присущий только им художественный язык, сохраняемый десятилетиями. Короче говоря, как художник Штейнберг был одним из величайших мастеров Советского Союза со времен Второй мировой войны.

По сути своей Штейнберг был абсолютно русским человеком, в лучшем понимании этого слова. Он любил богатую культуру, неподвластную времени красоту провинции, щедрость простых людей – все, из чего и состоит для него Вечная Россия. В нем не было ни грана напыщенности, противоречивости в поступках или бессердечия, так характерных для советской эры. Кусочком райского блаженства стала для него Таруса, отнюдь не Москва. Мы это ясно видим в его живописных работах.

В Париже Штейнберг жил половину года, удивляясь Западу, его комфортной жизни, но никогда не переставая ощущать себя никем, кроме русского. Французский язык он так и не выучил. Ему это было не нужно. При этом его бесконечная потрясающая улыбка, жесты, хорошее настроение помогали понимать его без слов. Он был человеком мира. Творить он мог везде. При этом он всегда говорил, что, если ситуация в Москве изменится и ему придется насильно выбирать между Москвой и Западом, он, конечно же, вернется к корням.

Он так и поступил. Его похоронили в Тарусе, которую он любил больше всего.

Перевод Натальи Смирновой

Мой муж и я познакомились с Эдиком и Галиной лет двадцать назад. Мы не говорили по-русски, а Эдик говорил, что не понимает французского языка. Мы целиком зависели от Галиного перевода. Тем не менее у нас сложилось полное впечатление, что с Эдиком мы понимаем друг друга вне языковой оболочки, вне Галиных переводов. Все это потому, что Эдик обладал даром общения, на который странным образом не обращаешь внимания, когда ты существуешь в звуках языка. И если талант мима проявляется на театральной сцене, то его талант проявляется в выражении лица, на котором были и любопытство, и волнение, и радость. Эдик всегда прибегал к русскому языку, произнося на нем хоть несколько слов, полагая, что все на нем говорят. Он считал естественным знание нами русского языка. Он обожал, например, слово «катастрофа», сопровождаемое определенной мимикой и часто им употребляемое, которое одинаково звучало и для него, и для нас. Слово это было связано для него в речи с искусством или политикой. Именно это позволяло нам думать, что зона взаимного понимания лежит за рамками чистого перевода как такового.

Вокруг нас были многочисленные переводчики и бесконечно терпеливая Галина. Но вопросы, которые меня терзали, были за рамками импровизированных переводов во время дружеских вечеринок. Я придерживала их на потом, настолько творчество Эдика бередило мне душу. Картины могли изображать просто треугольник или треугольник, соединенный с кругом, глядящие друг на друга параллели. Это мог быть христианский крест или птица, вестник смерти. Это могло быть искаженное мужское лицо. Все эти элементы, включая символы, казались мне образными. Они находились в зоне повествования, присущего Эдику, противопоставленные друг другу в сосуществовании, которое он выбирал сам. Темные цвета перемежались со светлыми оттенками. Но это единение цвета и красок показывалось нам в некоторой непосредственной реальности, в которой крест или треугольник являлись образом своего состояния. Было ли это знаковой живописью, соглашался ли он на такое определение, что он о нем думал? Это были вопросы, которых я Эдику не задала и о которых я хотела бы с ним поговорить не для того, чтобы заставить его обсуждать их со мной или услышать положительный ответ. Мне просто хотелось использовать слова, которые позволили бы лучше понять его творчество.

Он был и оставался русским не только на улицах Парижа, но и на выставках, куда мы вместе ходили, или в ресторанчиках, где мы вчетвером обедали и Галя прилежно переводила нам. Казалось, что они с нетерпением ждали весны, времени, когда они обычно возвращались в Россию, но одновременно казалось, что Эдик никуда никогда не торопится уезжать. Он утверждал, что любит Париж. Я полагаю, что он это говорил не только для того, чтобы сделать нам приятное. Может быть, он и не покидал Россию, нося ее всегда с собой в сердце в такой степени, что не выучил даже французский язык, несмотря на то что добрую половину года жил во Франции. Может, таким образом он окружил себя личной броней, броней языка, на котором здесь не говорят, и совершенно личным непониманием того, что окружен людьми, не говорящими с ним по-русски. Я часто замечала, когда мы уже лучше узнали друг друга, насколько забавным и смешным казалось ему, что эти многочисленные собеседники его не понимают. Русский казался ему единственно возможным языком общения. Он знал, что с Галей он мог рассчитывать на перевод и, следовательно, на понимание. Но я точно видела, насколько по-разному они адаптируются во Франции – Эдик всегда носил родной русский в своем сердце, он нигде не был за границей.

Однажды мы говорили о судьбе художников в мире. Мы спрашивали себя, как открываются двери персональных выставок для русских, французских или бразильских художников? А так как мы родились в Бразилии, он нам задавал множество вопросов об этой стране, о которой он толком ничего не знал. К моему великому удивлению, я услышал от Эдика слово «периферия», жестко повторенное на русском языке. Я спросил у Гали, может ли Эдик уточнить, что он имеет в виду. И мы услышали его объяснение: русские ли, бразильские ли художники, они оставались всегда на периферии международной системы управления искусством и что двери выставочных залов для них открывались не с той легкостью, как для американцев или французов. В свое время я увлекалась теориями великих экономистов и представляла себе прекрасно значение слова «периферия», которое относилось когда-то к странам третьего мира. Как ни в чем не бывало Эдик изложил нам теорию великих латиноамериканских экономистов.

Что же такого было в Эдике, что привлекало к нему парижан, к нему, который не мог с ними разговаривать напрямую? Я видела, как он начинал разговор в кафе или поезде, как важен был для него человеческий контакт. Случалось, он обращался ко мне с длиннющими фразами, в которых я ни слова не понимала. Конечно, он понимал лучше, чем мы думали, собеседников, которые говорили с ним на французском языке. Но упорное нежелание учить новый язык – не было ли для него по большому счету способом сохранить свое русское нутро и уберечь от всех трансформаций, которых требует приспособление к жизни в другой стране. Это нежелание и невозможность вникать в чужую реальность Эдик принимал, будучи художником, потому что его способ общения успешно пересек все границы. И это для него являлось основополагающим.