Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Неожиданное отклонение маятника в творчестве Штейнберга во время моего пребывания в Москве привело в конце концов к так называемому «Деревенскому циклу». Внезапно его картины стали снова более предметными и заметно русскими.

Летние месяцы он уже давно проводил в деревне Погорелка на Ветлуге под Горьким (нынче Нижний Новгород). «Деревенский цикл» в темных, земляных тонах привнес в изображение конкретные фрагменты – покосившиеся избы умирающей русской деревни, надгробные кресты, стилизованные образы деревенских жителей с их именами. После первой персональной выставки Штейнберга в Москве в 1978 году «Деревенский цикл» принес ему самый большой успех.

Цикл был связан со смертью отца в 1984 году. Аркадий Штейнберг открыл в своем сыне в Тарусе «прирожденного художника». Я познакомился с ним в Москве и мог прочитать манускрипт его воспоминаний. В перерывах между сталинскими лагерями он был во время Второй мировой войны переводчиком с немецкого языка на фронте. Некоторое время он служил в той же самой части, что и будущий генеральный секретарь Брежнев.

В середине моего пребывания в Москве я как-то спросил Штейнберга, что он думает о новом генеральном секретаре Горбачеве. «Чичиков», – ответил он. Сравнение с героем романа Гоголя – «господином средней руки» – поначалу я нашел не совсем уместным, по крайней мере на первый взгляд. Никто, и Штейнберг тоже, однако тогда не подозревал, какое влияние окажет этот человек на весь мир и на жизнь самого художника.

Во время празднования его пятидесятилетнего юбилея с друзьями-художниками в одном из тостов была речь о «комнате без окон, без дверей», в которой они вместе провели четверть столетия. Горбачeвская политика гласности принесла с собой совершенно неожиданные свободы. Новая «открытость» партийного государства сняла запреты с искусства и литературы. Пришел конец бойкоту нонкоформистов закупочными и выставочными комиссиями официального Союза художников. Однако новые условия международного художественного рынка вызвали и появление в качестве конкурентов до тех пор неизвестных молодых художников и трещины в дружбе среди нонконформистов из-за ревности и зависти.

Когда я как-то позже спросил Штейнберга, что принесла ему Франция, он коротко ответил: «Я мог наконец-то работать без материальных стеснений, как ты, будучи корреспондентом, уже тогда в Москве». Галина Маневич была даже разочарована, когда она могла в 1988 году – еще в советское время – приехать вместе со Штейнбергом в Париж на выставку у его галериста Клода Бернара. Хотя галерист трогательно заботился о них, выставка оказалась «не событием в культурной среде», а мероприятием по продаже, считала она. Два десятилетия, во время которых Штейнберг делил свое рабочее место между Парижем зимой и Тарусой летом, были все же чрезвычайно продуктивными. Его творчество достигло высочайшего совершенства в соприкосновении с интернациональным искусством.

Во время одного из посещений Тарусы я был свидетелем, как один русский олигарх, называемый по причине его предпринимательского использования источников питьевой воды «Водяным королем Москвы», хотел убедить Штейнберга продать картины для его коллекции. Из мощного, солидно бронированного автомобиля выгружали холодильные боксы с икрой и морепродуктами и несли через калитку в деревянном заборе на участок с избой, мастерской и баней. Кроме статной секретарши, присутствовал и кинооператор. После пиршества Штейнберг позволил снять себя сидящим на рабочем столе – подмигивающим мне – даже с сигарой в зубах.

На протяжении всех химиотерапий, рецидивов и исчезающей надежды на выживание я никогда не слышал от Штейнберга жалоб. Когда в ноябре 2008 года он был с Галей у меня в Вене, он взял меня на улице под руку и внезапно процитировал Пушкина: «Пора, мой друг, пора».

В 2010 году я посетил его в реабилитационной клинике в одном из парижских пригородов. Галя приносила ему в пластмассовых коробках каждый день еду, к которой он привык. В зале кинезотерапии, в подвале он снова вел один из своих оживленных разговоров без общего языка с водителем грузовика. После аварии в Норвегии француз был не в состоянии двигать головой и конечностями.

Во время нашего последнего перед его смертью телефонного разговора Штейнберг сказал мне, что он больше не может слышать болтовню интеллектуалов. Что он больше ценит разговоры с простыми французами. Что ему очень понравились слова «C’est la vie» («Такова жизнь»), сказанные одним из его парижских соседей, которому он рассказал о своей болезни.

Перевод с немецкого Марины Хофиндофф

Воображение собирает светящиеся мгновения прошлого – нетускнеющие восходят они в зенит грезы.

Струится сновидческая реальность. Образы парят над «стенографической» достоверностью «текста» жизни. Созидается встреча в лучах щадящей памяти.

Занимается день. Рассвет очерчивает силуэты сада, дымник над кровлей. Свежо и немо. Раскрываются влажные пионы. С веток опадают, вспыхнув, капли росы. Отворяется дверь дома – на крыльцо выходит он, впускает зелено-голубое утро, делает шаг в лето – и тонет в огнях расцветающего дня.

В незапамятные времена быстрая полноводная Ока, круто повернув русло, выплеснула на высокий берег чудный город.

Приходили туда люди и оставались навсегда.

Солнце и звезды кружат над Тарусой. По утрам небо припадает к окской воде, днем река брызжет солнечными искрами, горит на закате, ночью светится бирюзой.

Планета Таруса – его родина – легендарный край, сотворенный и творящий, усыновивший выживших изгнанных из домов своих.

Звенящий весенний воздух, снежная лунность, медвяный чад разнотравья те же – Таруса другая.

Предчувствуя себя неизвестного, художник делает то, что делает. Находясь в органической связи: небо–земля–сердце, испытывает (переживает) восходящее – животворящие приливы и нисходящее – чувство смятения (разрыв, глухота).

Неугомонный подвижник, без устали исполняющий жизненный танец на краю, не глядя в пропасть.

В несокрушимой витальности его сквозит древним ветром из умонепостигаемой дали времени. Отправляясь мыслью к основаниям человеческого, сосредоточенному взгляду открывается нечто суровое, мудрое в простом, внимающее духам стихий.

В нем избыток первобытной энергии, восходящей по родовому древу из глубин, где рождаются источники, озера, минералы и откуда притекает творящая сила, противостоящая распаду.

В знаках картин его – след бытия, приметы земли и неба, жизни и смерти как необходимости в потоке неизбежного; попытка исчислить бесконечное.