Эдик Штейнберг - Материалы биографии

– А мы можем как-нибудь сходить к нему?

– Хорошо, я договорюсь, – ответил Валерий.

Через какое-то время мы с энтузиазмом отправились в гости к Штейнбергу на Пушкинскую. Помню, что, помимо нас с Герловиными, там присутствовали Виталий Пацюков и Петя Беленок. Нас радушно встретили Эдик и Галя. За вечер Эдик показал нам кучу работ, был ироничен и дружелюбен, но упорно отказывался фотографироваться: «Старик, ты не меня снимай, ты работы снимай!» – твердил он мне. Что я и вынужден был делать… В процессе показа зрители долго спорили об увиденном в картинах и что-то пытались доказать друг другу, как будто это имело какое-то удивительное значение. Помнится, Штейнберг воспринимал все высказывания спокойно, как должное, и ни с кем особо не спорил. Впрочем, меня удивил один «ненужный», как мне показалось, комментарий Эдика к какому-то своему старому натюрморту с черепом: «Можете убедиться, что рисовать я тоже умею», – сказал он нам с очевидной самоиронией. «Как будто кто-то в этом сомневался», – подумал я.

Конечно, такой интимный показ работ, сопровождаемый комментариями автора и репликами зрителей, воспринимался гораздо глубже. Можно было проследить эволюцию творчества, понять мотивы и устремления художника… Завершая разговор о 70-х, хочу добавить, что, хотя в силу особенностей своего характера, своей демократичности и скромности Эдик никогда не был выраженным лидером неофициалов, в те годы он пользовался стойким и безоговорочным авторитетом практически у всех поколений художников.

Через пару лет я уехал из Москвы и вернулся обратно уже в 80-х. Когда мы вновь встретились с Эдиком в его новой мастерской на «Щелковской», я почувствовал, что он стал очень одинок. Одинок не только из-за отсутствия какого-то эпизодического общения с коллегами, сколько в духовном плане. Многие друзья эмигрировали, а другие отошли в сторону, перестали им интересоваться. Погиб его ученик и близкий друг Саша Данилов. И совершенно неслучайно у Эдика стали меняться стиль и цветовая гамма работ, от светлой – к темной (конечно, он объяснял это тем, что его стиль меняется каждые 12 лет, но я чувствовал, что причина лежала глубже); в его творчестве появились очевидные экзистенциальные мотивы.

Несмотря на его творческое одиночество, вплоть до приезда Клода Бернара и отъезда в Париж (а дальше началась совсем другая жизнь) он был счастлив работой и поддержкой Гали. Я не встречал (во всяком случае, в моем поколении) другого такого художника, который мог бы работать так упорно и много, невзирая на обстоятельства. Более того, именно в работе он и черпал силы для последующего творчества. Как мне рассказывала тогда Галя, он просто заболевал, если один-два дня ему не удавалось рисовать. И это, конечно, достойно восхищения. Забитая картинами до потолка комната-хранилище в мастерской не могла не поразить и Бернара, когда он появился в его мастерской. Естественно, он предложил Эдику контракт на постоянное сотрудничество с галереей. Так что последовавший за московским период благополучной работы в Париже стал достойной наградой художнику за долгие годы его упорного подвижничества на родине.

В последние годы мы всегда встречались, когда Эдик с Галей приезжали в Москву (точнее, в Россию). Чаще всего это происходило летом в Тарусе, служившей главной «малой родиной» для Эдика. В отличие от «новой» Москвы, которую он с трудом уже переносил, в этом маленьком городе на Оке он чувствовал себя в гармонии с окружающим миром. Несмотря на то отступающую, то усиливающуюся болезнь, Эдик живо интересовался всем происходившим в московском художественном мире, много расспрашивал о наших общих друзьях и знакомых, выставках, читал выходящие в Москве книги. Он по-прежнему был гостеприимен и хлебосолен, и по-прежнему в его тарусский дом активно стекались люди из самых разных кругов. Конечно, работать в мастерской ему там удавалось не всегда, с годами все реже и реже, но зато он старался чаще работать на воздухе в саду, ходить на речку, в лес по грибы, общаться с друзьями и приятелями. До конца жизни он исподволь учил своих друзей оптимизму, позитивному восприятию жизни, жизнелюбию. Такому мировосприятию, если учесть все жизненные обстоятельства Эдика, нельзя не позавидовать. И очень характерен тот факт, что его работы в последние годы вновь стали светлыми, умиротворенными, возвышенными.

Когда он уезжал в Париж, мы изредка созванивались, обсуждали какие-то новости. В эти последние годы, что уж скрывать, французская столица в лице ее медиков сыграла для него громадную, неописуемую роль. Конечно, болезни могут принимать разные формы, но, положа руку на сердце, мы понимаем, что в России с его недугом он не смог бы протянуть так долго. Это вновь была его большая удача, продлившая ему жизнь на несколько лет и давшая его друзьям возможность общаться с ним так долго.

Когда я познакомился с Эдуардом Штейнбергом, Леонид Брежнев еще помахивал слабой рукой парадам на Красной площади. В то время искусство так называемых «неофициальных», или «нонконформистов», как Штейнберг, жестко идеологически осуждалось. В Московском горкоме художников-графиков на Малой Грузинской оно все-таки могло выставляться. Под конец моих одиннадцати лет корреспондентской деятельности в Москве не было уже Восточного блока, да и Советского Союза тоже не было, а картины Штейнберга висели в Третьяковке, в Париже у него появился свой галерист, а вскоре и мастерская.

Почти всегда я встречал Штейнберга вместе с его женой, киноведом Галиной Маневич. Когда закончились военные действия на Балканах, куда меня перевели из Москвы, я встречался с обоими в ателье на Монпарнасе и на даче в Тарусе. За это время Штейнберг превратился из былого советского нонконформиста в одного из известных русских художников на международном рынке. Но уже начинала давать о себе знать и болезнь, от которой ему суждено было умереть в 2012 году.

В начале 80-х годов художник жил со своей женой в старом доме на Пушкинской, которого больше нет. Этот адрес дали мне студенты-слависты, с которыми я учился в Мюнхене. Меня принял небрежно одетый оживленный человек, который с интересом, открыто и естественно обращался с гостями. Небольшая татуировка, нанесенная на запястье, напоминала о московских годах молодости Штейнберга, о времени, до того как отец – вернувшись из лагерей – взял подростка к себе и в Тарусе сделал из него художника. Мы разговаривали на Пушкинской, 17, как это принято в Москве, на кухне. В углу висела икона. Собака по имени Фика наблюдала за нами. (Позже я узнал, что собаку из-за некоего сходства с женой Ленина звали также Крупской.)