Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Для западных корреспондентов тогда было непросто завести тесное знакомство с коренными жителями и быть принятыми в круг их общения с родными и близкими. Уже в этом отношении Эдик Штейнберг и его жена были для меня счастливой находкой.

С самого первого дня я прежде всего был очарован дружеской непринужденностью Штейнбергa. У многих сразу же складывалось впечатление, что с ним давно знакомы. Поразительно было так же, как легко люди с ним забывали даже об отсутствии общего языка. Свидетелем тому я был еще раз много лет спустя, когда он приехал посетить меня в Вене. Штейнберг, который не говорил по-немецки, без переводчика с легкостью завязал разговор с официантом, который не понимал по-русски. Уже того, что Штейнбергу пришла в голову чудная идея обратиться к венцу со словами «Kinder, Kinder!» («Дети, дети!»), дружелюбно подражая и выговаривая мягкое русское «нь», хватило, чтобы оба, испытывая симпатию, смогли понять друг друга при помощи обрывков слов то одного, то другого языка, как будто говорили оба на одном и том же.

За первым визитом на Пушкинскую последовали взаимные посещения в стоящий под охраной милиции жилищный комплекс для иностранцев на Кутузовском проспекте и приглашения по различным поводам на вечеринки дома у Штейнберга. Под водку шла селедка, черный хлеб, заливная рыба, кавказская зелень с рынка и соленья из деревни, в которой у Штейнберга была летняя изба.

Среди гостей были такие друзья-художники, как Илья Кабаков и Владимир Янкилевский, чьи имена я знал из сообщений о нонконформистах из Москвы, или скупой на слова, обладающий тонким чутьем критик-искусствовед Василий Ракитин.

О русской литературе и русской истории я был осведомлен лучше, чем о русском искусстве. В своем багаже для журналистской деятельности в Советском Союзе я все-таки имел замечательный альбом из Нью-Йорка, посвященный искусству прошлого русского авангарда, который собрал сотрудник канадского посольства в Москве, грек по происхождению Георгий Костаки. Статьи и фотографии московских художников у меня были из одного из выпусков швейцарского журнала «du» («ty»). Из того, что я тогда увидел на Малой Грузинской и в домах у нонконформистов, интересней всего мне поначалу показались иронические графические серии соц-арта Ильи Кабакова или такие картины, как «Улица Красикова» Эрика Булатова с плакатом Ленина на разделительной полосе между автомобилями и пешеходами.

Эстетическая привлекательность и метафизическое настроение картин Штейнберга с их светящимися красками, перекрещивающимися друг с другом геометрическими фигурами, числами и знаками открывалась мне постепенно, по мере того как я получал все лучшее представление о его личности и его философии. Он подарил мне коллаж: опрокинутый черный квадрат на белом фоне с изображением рыбы на нотной бумаге. Когда мне можно было отобрать картину в его мастерской на Щелковской, мой выбор пал на композицию из 1983 года. Причиной были личные ассоциации, детские воспоминания о пляже и море и запахе раздевалок из дерева. Картина, выполненная маслом, была, как и все его остальные, разделена прямой линией между небом и землей. Бледно-голубой цвет заполнял ее верхний край, беловатый фон – все остальное. На этом фоне были изображены символы луны и солнца, красный флажок и схема шалаша с римскими цифрами 5 и 7. И все это было пересечено плоскостями и линиями круга, треугольника и квадрата. К тому же картина имела обратную перспективу по направлению к смотрящему, как у икон. Для меня она до сих пор остается тайной радостного мироощущения.

Позже мне стало ясным замечание, сделанное Галиной Маневич в ее воспоминаниях о жизни со Штейнбергом. В своей книге «Опыт благодарения» (2009) она прочувствованно описывает, чему научил отец сына в Тарусе – «месте одновременной встречи с природой и искусством». Аркадий Штейнберг, литературный переводчик, художник и лирик, поселился там по возвращении из Архипелага ГУЛАГ. Местопребывание в радиусе 100 километров от Москвы ему было запрещено. Городок на Оке был уже давно не только по этой причине известным пристанищем для интеллектуалов. Ими являлись писатель Константин Паустовский и Надежда Мандельштам, вдова погибшего во время отправки по этапу в лагеря поэта Осипа Мандельштама. Отец, писала Галина Маневич, привил Штейнбергу «страстное влечение к рыбалке и органическую необходимость созерцания метафизической поверхности воды». Картины Штейнберга с полными света красками и поверхностями могут в самом деле показаться в таком смысле созерцательными, как ощущения при рассматривании отражений в реке.

Сам Штейнберг мало говорил о своей работе. Интеллектуальную позицию обоих формулировала скорее Галина. Она определяла ее как религиозный экзистенциализм. В «Опыте благодарения» она писала, что на «социально-демократические идеалы» они смотрели пессимистично. «Увлеченные идеями Ф. M. Достоевского и Вл. Соловьева, общественным, земным идеалам мы противопоставляли путь личного экзистенциального выбора». Они придерживались мнения, «что пути русской литературы и искусства вне Бога, веры и метафизики – от лукавого». «Постмодернисты перестройки» среди художников, которые мгновенно поняли, как использовать горбачeвскую политику преобразования общественных отношений с пользой для себя, вызывали у нее насмешку и презрение. «Прагматичный» было для нее ругательством. Смертельным приговором было «пошлый», то есть безвкусный, банальный и вульгарный.

В отличие от таких художников, как Илья Кабаков или Эрик Булатов, которые осуждающим образом отражали советскую действительность, Штейнберг выбрал для себя искусство и художественное бытие «вне рамок социологии».

В 1981 году, в первый год моего пребывания в Советском Союзе, Штейнберг впервые увидел на выставке «Москва–Париж 1900–1930» «Черный квадрат» в оригинале, который сделал русского авангардиста Казимира Севериновича Малевича в 1915 году новатором абстрактного искусства. Штейнберг написал программное «Письмо к К. С.», умершему в 1935 году супрематисту. «“Бог умер”, – скажет Европа. “Время Богооставленности”, – говорит Россия» – слова из этого текста. В интерпретации Штейнберга «Черный квадрат» был «предельной Богооставленностью, выраженной средствами искусства» и «Х в системе русских вопросов».

Тот факт, что Штейнберг нашел себя в 60-х годах в метагеометрии, бывшей для него знаком «тоски по трансцендентному», был связан с изучением Достоевского и русских религиозных философов. Галина Маневич убедила его принять крещение из рук русского православного священника Дмитрия Дудко, влиятельной фигуры в среде критично настроенных советских интеллектуалов того времени. Меня они брали с собой к Всенощному Бдению в небольшой московской церкви. Тысячи горящих свечей в руках тесно стоящей массы людей быстро поглощали весь необходимый для дыхания воздух, так что по сравнению с этим крестный ход вокруг церкви был спасением.