Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Уже не один год Эдик проводил летние месяцы на Ветлуге. Там же обосновались и его друзья: актер Петр Вельяминов, женатый на сестре жены Эдика, любитель ловить уклейку Саша Флешин, отсидевший несколько лет за спекуляцию «тамиздатом». В соседней деревне Микрихе жил литератор Толя Лейкин с Таней Ольшевской. Художников Илью Кабакова и Володю Янкилевского Эдик тоже соблазнил купить там дома. Были и другие московские дачники. Илья Кабаков придумал в духе черного юмора название для этого поселения – Большие Жидовичи.

Дом Эдика, старый, покосившийся, с высоким крыльцом; из сеней проход в комнату, посреди которой хозяйкой и хранительницей дома стоит большая русская печь. К приезду печника Кости нам предстояло ее разобрать.

В Погорелке есть убогий продуктовый магазинчик, купить в котором практически нечего, поэтому Эдик привез с собой много консервов. Когда я полез укладывать привезенное в погреб, оказалось, что в нем целый штабель тушенки и прочих банок. Я удивился:

– Да у тебя тут запас на целый год! Зачем еще вез?

– Я куркуль, – засмеялся Эдик.

Несколько дней мы с ним разбирали русскую печь. Очищали и складывали кирпичи, выгребали толстый слой утепляющего топку песка. К приезду Кости работу закончили. На оставшемся фундаменте он сложил новую небольшую, оригинальной конструкции печку. Погода стояла солнечная, и я занялся огородом, начал копать грядки для посадки разной зелени. Но вдруг небо затянуло тучами, и… посыпались крупные хлопья густого снега! Эту нежданную капризную причуду русского климата я успел сфотографировать.

В Погорелке я впервые жил вместе с Эдиком и впервые стал свидетелем его поэтических шалостей. Проявлялись они несколько необычно. Просыпаясь по утрам, он, сидя на кровати, со смехом изрекал какой-нибудь стих, то ли приснившийся ему, то ли утреннюю импровизацию. Эти были двустишия и четверостишия, достойные капитана Лебядкина, но лексически не всегда пристойные. И в последующие годы я иногда слышал от него подобные вирши. Тогда я их не записал, а теперь уже не помню. Запомнилась лишь переделка пушкинского стихотворения, которую Эдик придумал гораздо позже, года за два до своей смерти.

В один из дней Эдик, заядлый рыбак, сказал, что пора бы нам съездить на рыбалку. Мотор на лодку решили не ставить, гребли веслами. Эдик много раз рассказывал мне о своих рыболовных удачах на Ветлуге, о пойманных им больших язях, щуках и жерехах, но в этот раз мы, просидев на реке несколько часов, вообще ничего не поймали. Поплыли домой. До берега оставалось метров тридцать, когда из-за излучины реки неожиданно появился большой быстроходный катер и направился в нашу сторону.

– Рыбнадзор! – тревожно сказал Эдик. – Сейчас нерест, ловить еще запрещено.

– Но у нас и нет ничего…

Катер причалил вплотную к нашей лодке. Молодой инспектор, увидев удочки, потребовал предъявить рыбу. Он осмотрел лодку – рыбы у нас не было. Видимо, он решил, что мы ее спрятали, и собрался составлять протокол за незаконный лов. Наши попытки оправдаться настойчивый инспектор и слушать не хотел. Но речь его была странной, и по его манере говорить мы поняли, что он нетрезв. Тогда Эдик решил пойти на него в атаку:

– Да ты вообще не имеешь права предъявлять претензии, ты же пьяный! На тебя на самого надо протокол составить!

Инспектор спокойно объяснил, что он нисколько не пьян, а речь у него такая, потому что он контуженый. Крыть нам было нечем. Возникла минутная заминка, но Эдик быстро нашелся:

– А ты N.N. знаешь?

– Конечно, знаю.

– Это мой друг! – сказал Эдик не сморгнув глазом.

N.N. был каким-то ветлужским начальником то ли рыбнадзора, то ли милиции, то ли еще какой-то местной власти, не помню. Вряд ли он был другом на самом деле, но находчивость Эдика помогла. Инспектор несколько секунд подумал и сказал, что на этот раз он нас прощает, оформлять протокол не будет, но чтобы до окончания нереста мы больше не пытались ловить. Эдик обещал.

Но дома, раздосадованный тем, что ничего не поймал, он сказал:

– Без рыбы все-таки плохо. Надо попробовать бреднем.

– Так опять налетим на инспектора! – попытался я его отговорить.

– А мы вечерком – они вечером не ездят.

Он сговорился с соседом, у которого был бредень. Ловлю сетью я не люблю, считаю ее варварством, но отпускать Эдика одного в ночную авантюру было бы не по-товарищески, пришлось ехать. В мае темнеет поздно, дождавшись, когда совсем стемнело и вся деревня уже спала, мы втроем поплыли вверх по течению, стараясь грести веслами бесшумно. Ночь была темная, тонкий серп месяца, отражаясь ломаной змейкой в волнах, светил не ярко – в десяти метрах ничего различить было нельзя, все сливалось в необъятный таинственный мрак. Плывя вдоль берега, мы тихо добрались до нужного места. Настороженная, чуткая ночная тишина нарушалась лишь едва слышным шелестом волн. Мы переговаривались вполголоса. Эдик с мужиком завели бредень и вытащили немного рыбы. Но как только стали заводить второй раз, вдали послышалось шлепанье весел по воде. Прислушались. Кто-то плыл в нашу сторону. Ясно, что не рыбнадзор, но кто-то из деревенских. Эдик с соседом гадали, кто бы это мог быть. Незваный свидетель был некстати. Лодка приблизилась. В ней сидел молодой парень из Погорелки, известный своим скандальным характером.

– А-а-а! – завопил он во весь голос. – Браконьерствуете! Я на вас докажу!

– Да пошел ты! – выругался сосед Эдика.

– Докажу! Докажу! – кричал парень, вертясь возле нас на лодке. – Не дам вам ловить! Не дам!

После получасовой перебранки все-таки удалось его прогнать. Он поплыл к деревне, громко выкрикивая угрозы, которые далеко разносились по ночной реке. Настроение у моих рыбаков было подпорчено. Они еще несколько раз завели бредень, и мы поплыли к дому. Улов разделили пополам с соседом. Утром мы сварили уху.

Когда дела с печью и огородом были закончены, у меня появился досуг походить по деревне, познакомиться с окрестностями. Деревня оказалась бедной и полупустой, дома старые, часто совсем ветхие, стены некоторых из них кое-как залатаны обрезками рубероида и ржавого кровельного железа. Часть домов были брошенными, нежилыми, глазницы окон забиты досками – мрачный образ покинутости, разорения, умирания. Впечатление было тягостным. А ведь когда-то здесь жили люди с достатком, строили добротные избы, трудились, копили добро для достойной жизни своих сыновей и внуков. Попадались в этих местах и зажиточные «тысячники», имевшие тысячные капиталы. В этих домах когда-то шумела русская православная жизнь, в них рождались, растили детей, молились, постились, праздновали престольные праздники, много и упорно трудились, годами набирали в сундуки приданое для дочерей, учили ремеслам сыновей. Теперь жизнь здесь уже не шумит – она потухает, умирает, ослабленный пульс ее сбивается с ритма. Черной тенью неприкаянный призрак почившего коммунизма, «как христианская душа, носится над разлагающимся телом».