Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Отраден вид с высоко стоящей Погорелки на дивные, бескрайние леса и на чудную Ветлугу, спешащую к своей старшей сестре Волге. Но Ветлуга загрязнена сточными сбросами заводов и фабрик, а за чудесными лесами не скиты спасающих душу богомольцев, а советские исправительно-трудовые лагеря.

Знакомлюсь с жителями Погорелки. Петька Деречев – охотник, браконьер и пьяница – мужик еще молодой, но обветренное лицо его изрезано глубокими морщинами, как земля в засуху. Он ходит почему-то в танкистском шлеме. Скаля желтые прокуренные зубы, рассказывает о своих жизненных трудностях и заботах, об охоте. По весне, говорит, медведь баловал, приходил в деревню, задрал телку. А вот слепая старуха у своего дома. Она тоже о чем-то тихо печалится соседке. Рядом с ней девочка лет семи в пестреньком ситцевом платьице от скуки катается на створке ворот. Вот другой дом, ветхий, перекошенный, кое-как залатанный. Рядом навалена груда неколотых дров. Праздный парень лет тридцати сидит без дела у раскрытого кривого окошка. Ворон, что ли, считает? Тоска.

Вдали, на пригорке замызганный дурачок Валерушка Титов, выпросив у кого-то хлебушка, жует, греется на солнышке, строгает от нечего делать палочку. Соседка Лидка, крепкая сорокалетняя баба в серой ватной телогрейке, недолго поболтав с Эдиком у колодца, тащит в дом ведро с водой. Ей прохлаждаться некогда – дел по хозяйству много, только успевай.

А вот пришибленная жизнью старообрядка Фиса в низко повязанном, закрывающем лоб и щеки головном платке. Вид у нее жалкий, но в серых, полных обиды глазах какое-то детское упрямство: она до старости блюдет «древнее благочестие» – десятирублевок с портретом Ленина не берет, чтобы не осквернить рук изображением Антихриста.

Фиса – анахронический отпрыск тех прежних несгибаемых русских людей, которые много веков назад приняли веру с готовностью пострадать за нее, принять мученический венец. Эти прежние, верные древним византийским догматам люди подверглись жестоким гонениям при «тишайшем» Алексее Михайловиче и «Никоне-собаке», горели на кострах и гнили в земляных застенках, но от древних догматов своих не отказались, новомодных икон не приняли, творить крестное знамение щепотью не стали. Много претерпели они и при царствовании последующих православных государей. Когда-то в этих местах были многочисленные скиты и обители староверов, на которые власть регулярно совершала разорительные полицейские набеги. Приходилось прятать древние дониконовские иконы и книги, уходить в леса, прятаться самим, тайно строить новые скиты. Не легче было и при богоборческой диктатуре большевиков-космополитов. Вся православная Россия нахлебалась слез при ненавидящих ее коммуноверцах, а уж тем, кто десять веков оставался верным духу и букве древнего благочестия, досталось вдвое. Но какая поразительная гордость и презрение к всесильной власти у этих нищих, униженных и социально растоптанных людей в отказе касаться красных червонцев! Среди хранителей духа старой веры в разных концах России до сих пор нет идеологического приспособленчества, сквернословия, пьянства и воровства. Эти по-детски наивные Фисы живут в ином измерении жизни, в своем умозрительном мире, сохраняя невидимую духовную связь с ушедшими в мир иной благочестивыми предками. На историческом пепелище уже не существующей жизни, веря в обещанное воскрешение мертвых, благоговейно поклоняются они могилам своих праведников, почитая некоторых из них святыми. Но дух нового времени понемногу проникает и в их, казалось бы, непоколебимые временем традиции: захотелось погорелкинским богомолкам поместить фотографию своего святого дедушки Герасима на его могильный крест. Портретное изображение покойника на захоронении – мода советская, впрочем, в некотором смысле она перекликается с обычаем древних египтян. Да вот беда: сохранилась лишь одна фотография дедушки Герасима, да и та выцветшая, оборванная и маленькая, как для паспорта. Перевести такую фотографию на керамическую плитку мастерская отказалась. Уезжая из Погорелки, я возьму эту фотографию в Москву и отреставрирую для них.

В один из дней Эдик предложил поехать посмотреть Светлое озеро. В древности это место называлось Светлым Яром, по имени одного из русских богов. Когда-то здесь в день Аграфены Купальницы бывали шумные, веселые ночные празднества в честь бога жизни и света Ярилы, водились хороводы, зажигались купальские костры, «окликались» покойники, справлялись именины Матери Сырой Земли. Долго боролась церковь с русским двоеверием и этим древним праздником: «Чего ради крещеный народ бесится, в бубны и сопели тешит дьявола? Богу противно, святыми отцами проклято!..» Наконец, придумали церковники объявить это место христианской святыней с сокрытым в озере Великим Китежем – градом Божиих святых. И стали они в Ярилин день приносить к озеру иконы, читать там Псалтырь Давида и петь церковные каноны приходящим на языческое празднество людям. Но верующие в Светлого Ярилу долго не уступали своего исконного родноверия, упорно продолжали свои празднества, вступая порой в рукопашную с нововерцами, принявшими чужую заморскую религию. Века упорного единоборства двух верований завершились победой государственной церкви. Кончились «сатанинские сходбища и Иродиадины плясания», Светлый Яр стал называться святым Светлым озером – местом православного молитвенного поклонения невидимому Китежу. В таком статусе он оставался и в советское время. Особенно ревностные богомольные старухи в день поклонения ползли вокруг озера на коленях под гыгыканье и улюлюканье пьяненьких комсомольцев. Случалось, что какой-нибудь недоросль, потешая товарищей, садился на старуху верхом…

Когда-то в горах Средней Азии я видел священное у мусульман озеро. Оно меня поразило: в огромной и глубокой скальной чаше, словно в священном ритуальном сосуде, недвижно стояла чистая, прозрачная вода, сошедшая с горных ледников. Вокруг никакой растительности – только камень. Верилось, что вода в чаше была святой: отойдешь от озера на несколько метров, она каким-то чудесным образом меняла свой цвет на тот изумительный бирюзовый, какой бывает на куполах некоторых православных храмов и в декоре мусульманских строений. Воды такого необычайного цвета я больше никогда нигде не видел.

А Светлое озеро оказалось обыкновенным, сереньким, заросшим вдоль берегов осокой и водорослями. От берега шла топкая илистая грязь, на ней вместо мостков были набросаны обрезки досок, по которым можно подойти к воде. Эдик прошел по доскам, задумчиво постоял у мутноватой воды. Подводного Китежа мы не увидели.