Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Со временем он отстроил дачу в любимой Тарусе, где прошло его детство. На лето приезжал домой, рыбачил на Оке. А зимовал за станком в Париже, сетуя на неслыханные налоги.

В последние годы я иногда гостил у Эдика в Тарусе. Это был по-прежнему теплый и гостеприимный дом…

А все-таки жалко мне тех вечеров на Пушкинской, со стопкой под огурец и селедочку.

«Как, вы не знаете Штейнберга?! Эдика Штейнберга?!» Известный галерейщик Клод Бернар был удивлен, что журналист, пишущий об искусстве, не знаком с художником, которого он ставил выше всех современных русских мастеров.

Сам галерейщик только что вернулся из Москвы, где обошел мастерские наших живописцев. Попав к Эдику, он, по его словам, пережил сильнейшее в его жизни потрясение. Поразила Бернара, который в прошлом выставлял Кандинского, Бэкона, Джакометти, Моранди, музыка, звучавшая в картинах Штейнберга. За ними стояли великие традиции русского авангарда.

Я, конечно, видел работы Штейнберга, но встречаться с ним не случалось. Он жил в Тарусе, а я – в основном в Париже, где работал собкором «Известий». Поскольку я собирался ехать в отпуск в Москву, Клод Бернар велел мне непременно навестить Эдика, познакомиться и, разумеется, посмотреть его полотна.

И вот я в московской мастерской художника. Эдик с любопытством разглядывает меня, расспрашивает о парижской жизни и о моих занятиях, показывает свои последние вещи. Мне показалось, что он не очень-то верил в затею Клода Бернара – устроить его выставку в Париже. Тем более что в советском Минкульте галерейщику объявили, что такого художника в официальных списках не значится и, стало быть, вообще в природе не существует. И значит, вопрос о выставке отпадает сам собой.

Так или иначе, мужественно преодолев все препоны, в октябре 1988 года Клод Бернар открыл первую выставку Эдика Штейнберга в Париже, в своей галерее на улице Боз-Ар. Вернисаж прошел при великом стечении народа. Помимо французского художественного бомонда, дружно явился «русский Париж» – живописцы, литераторы, искусствоведы, диссиденты, журналисты, дипломаты.

Эдик чувствовал себя в своей тарелке и вел себя так, будто экспозиция на берегах Сены – дело для него будничное. Знакомился – со всеми сразу переходил на «ты», балагурил, выпивал, обнимался. После вернисажа часть гостей отправилась ужинать и общаться в знаменитый парижский ресторан «Клозери де лила», куда наведывались Сезанн, Модильяни, Пикассо, Аполлинер, Хемингуэй, другие знаменитости и где Ленин играл в шахматы.

В отличие от наших художников, эмигрировавших во Францию в 70-х годах, Эдик никогда не хотел уезжать из России. Он считал себя внутренним эмигрантом. Ему нравились художники, которые были одновременно русскими и французскими, – Николя де Сталь, Серж Поляков, Андрей Ланской, Сергей Шаршун, Павел Мансуров. Все они сохранили мощную российскую энергетику и во Франции обрели свободу.

Эдик часто цитировал фразу, которую приписывал Пикассо: «Искусство в свободе не нуждается» и при полной свободе умирает.

Ничто не оставляло его равнодушным. Особенно его волновало то, что происходило в России. Он называл себя «почвенником», то есть человеком, который ходит по родной земле. «Я люблю свою географию, – говорил Эдик, – а меня обвиняют в том, что я “националист” и “патриот”. Но я действительно очень люблю Россию. Что в этом плохого?!» Россия была для него больным ребенком. И чтобы понять, почему она больна, считал Эдик, надо знать нашу историю и пожить в нашей шкуре.

Русским свойственно все сломать и ничего не построить, сожалел Эдик. Один словесный блуд. Мы не любили коммунизм и отождествляли с ним Россию. А это неправда. С перестройкой пришли люди, которые обогатились, вздыхал художник, и забыли, что вокруг них живет целый народ.

Русская культура, по его словам, всегда была сильна своими праведниками и исповедниками – Достоевским, Соловьевым, Флоренским, Малевичем, Шестовым, Бердяевым. В его глазах они были «аристократами духа», идеалистами, обладали «тайной свободой», свойственной русской культуре. Ее отличительными чертами он называл «святость и любовь».

В разговорах он часто поминал философов: Платона, Пифагора, Плотина, с которыми ощущал особую связь. Себя называл «скромной тенью» и наследником Казимира Малевича, которого считал больше мистиком, чем художником. Именно автор «Черного квадрата» задал вопросы, которые искусство продолжает разгадывать.

Малевича понял Штейнберг, по его словам, через икону, у которой вневременной художественный язык, ведущий к Византии. Как художник Эдик вышел из русского авангарда, который опять-таки связан с нашей иконой. Свою живопись Эдик считал интуитивной и свои картины не любил объяснять – «я же не лектор». Кто захочет – тот поймет. Если разберутся хотя бы несколько человек, это уже много. Картины не зашифрованная игра в бисер, и, чтобы их понять, надо немного задуматься.

В абстрактных работах Эдика много религиозных и других символов. Он говорил, что его живопись построена на древнегреческой и христианской философиях. Шел он от Византии. Многое заимствовал из христианской символики: крест, цифра «3» – Троица, «12» – число месяцев и т.д. Но последней истиной для него было не искусство, а религия, вера.

Эдик умел быть жестким, бескомпромиссным и нелицеприятным. В современном искусстве его многое возмущало. Это в чистом виде коммерция, возмущался он, в которой крутятся огромные деньги. Всем управляет международная арт-мафия. Игры в концептуализм заканчиваются и на Западе, и в России. Да и сами концептуалисты собираются вернуться к картине. И так уже все музеи забиты концептуальными досками, которые некуда ставить. Да и деньги за них больше никто не хочет платить. «Есть картины для церкви, для цирка и для парикмахерской, – говорил художник. – Для последней и предназначено то, что продается сейчас в галереях».

Несмотря на весь свой успех на Западе, Эдик выше всего ценил признание в России – выставки в Третьяковке и в Русском музее, свое избрание академиком Российской академии художеств. Но больше всего он, пожалуй, был тронут тем, что его сделали почетным гражданином любимой Тарусы. Там он помогал больнице и церкви. В его дверь стучались обиженные властью, которым он приходил на помощь. Из Парижа его всегда – «как старого пса в свою будку» – тянуло в Тарусу.

Но и Париж он считал своей второй родиной. Он любил город, находил общий язык со всеми и в интернациональном Париже чувствовал себя парижанином. Но попасть во Францию никогда не было для него самоцелью: «В конце концов, жил я и в совдепии. Не пропал бы и сейчас. Не было бы мастерской в Париже. Ну и что?»