Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Кроме того, мы были бы признательны, если бы ты дал нам разрешение на репродукцию своих произведений при публикации.

Будем благодарны за твой ответ по почте, факсу или эмейлу.

С наилучшими пожеланиями, дружески обнимаем,

Золь–Париж, 2009

4

Дорогой Эдик!

Мы счастливы послать тебе наш последний каталог, который является вкладом в историю группы ZERO.

Кроме того, вы получите один том, он так же напечатан у нас, с интервью, собранными Норбертом Джоком.

Надеемся, что Вы и ваша жена в добром здравии.

Наилучшие пожелания!

Золь–Париж, 2010

5

Дорогие Галина и Эдик!

Мы много думаем о вас.

Дорогая Галина! Мы планируем наши путешествия и интервью и хотим предложить приблизительную дату нашей встречи. Если это будет конец октября?

Мы вам предварительно позвоним, чтобы узнать, насколько состояние здоровья Эдика позволит организовать встречу.

Мы всегда с вами, сердечно обнимаем!

Париж, 2009

Дорогой Доменик!

Огромное спасибо за Ваш замечательный текст. Галя пыталась Вам несколько раз звонить, чтобы высказать благодарность, но, видимо, Вы были в отъезде.

Посылаю Вам перевод, выполненный русским писателем публицистом Аркадием Ваксбергом, автором многочисленных интересных книг. Он, в свою очередь, является поклонником Вашего творчества, поэтому с радостью взял на себя функцию переводчика.

На мой взгляд, текст переведен абсолютно артистично. В нем сохранен не только смысл, но ритм и поэтический голос повествования автора.

По совету Клода Бернара посылаю перевод Вам на одобрение. Жду от Вас ответа.

Бесконечно тронут Вашим проникновением в сущность существования русского дурака Эдика Штейнберга.

Эта записка тоже переведена теперь на французский Аркадием Ваксбергом.

До встречи, Эдик Штейнберг.

В последнее десятилетие достаточно многие русские журналы брали у Эдика Штейнберга интервью. Не все они сохранились в моем архиве, а из тех, что есть, я выбрала такие, в которых возникали новые вопросы, а следовательно, свежие, живые ответы на них художника. Интервью у Эдика обычно брались или в преддверии очередной выставки, или в связи с юбилейной датой. Для меня является знаменательным последнее интервью, данное Штейнбергом перед его 75-летием: «Париж не музей, а кладбище культуры». Оно было взято журналистом и нашим другом Юрием Коваленко в госпитале за три недели до смерти Эдика. Так Париж стал кладбищем и для Эдика Штейнберга, а не только его любимых героев из первой русской эмиграции.

Эдуард Аркадьевич Штейнберг принадлежит к числу крупнейших художников-нонконформистов, наиболее ярких представителей второй волны русского авангарда. Он – один из лидеров неофициального искусства. Родился в Москве в 1937 году. Его отец – поэт, переводчик, художник Аркадий Штейнберг – был репрессирован в тридцать седьмом, перед войной был выпущен из тюрьмы и ушел добровольцем на фронт. После войны его вновь арестовали и освободили лишь в 1954 году. Семья жила бедно, поэтому Эдуарду пришлось рано начать работать. Он работал на заводе, был землекопом, рыбаком. Окончил школу рабочей молодежи. Отец, выпускник ВХУТЕМАСа, заметил его страсть к рисованию, посоветовал заняться рисунком, делать копии с оригиналов великих мастеров. И сам руководил занятиями. Он оказал огромное влияние на сына.

– Позже мне во многом помог замечательный человек и прекрасный художник Николай Иванович Андронов. Наше многолетнее знакомство началось с того, что я принес свои работы на молодежную выставку, а он в то время заведовал молодежной секцией МОСХа, принял он меня очень приветливо, мои работы одобрил. И позже часто помогал мне в трудных обстоятельствах, он же дал мне рекомендацию в Союз художников. Николай Иванович, царство ему небесное, – один из немногих известных мне людей, всегда, как бы ни испытывала жизнь, оставшихся доброжелательными.

– Упомянутых трудных обстоятельств у вас было предостаточно…

– Даже слишком! Особенно когда моим творчеством заинтересовались на Западе. Там прошло несколько моих выставок, контрабандных, естественно. Как-то приехал в Москву владелец крупнейшей парижской галереи Клод Бернар – это было года за два до перестройки. Предложил мне устроить в Париже выставку. Я согласился, но сказал ему, что для этого нужно разрешение Министерства культуры. А в министерстве ему заявили, что такого художника вообще нет. «Как нет? – удивился Клод Бернар. – Я только что с ним виделся!» В конце концов выяснили, что такой художник в Москве есть, но выставку его картин делать во Франции нельзя. Начались долгие переговоры в различных инстанциях. Мои работы все же показали в Париже, но… год спустя. Пригласили меня на открытие выставки. Я поставил условие: поеду только со своей женой Галей. Мне отказали. Тогда я заявил, что не поеду вообще. Дело приняло скандальный оборот. Меня пригласили даже в ЦК КПСС, приняли довольно любезно. Я там посетовал, что вот уже семь лет меня не принимают в Союз художников. И, знаете, после этой беседы меня сразу же приняли в Союз. Поручился за меня очень хороший человек – Павел Хорошилов из Министерства культуры, заверил, что мы на Западе не останемся, что нам можно полностью доверять. Вот так мы впервые отправились за границу, в Париж. Естественно, вскоре возвратились в Москву.

Потом мне присудили стипендию Немецкой академии, и некоторое время мы жили в Мюнхене. Затем Клод Бернар снова пригласил меня поработать в Париж… С тех пор я живу на два дома: летом – в Тарусе, а на зиму уезжаю в Париж. Я остаюсь российским гражданином, у меня русский паспорт. Во Франции имею «вид на жительство», который время от времени продлеваю.

Большим событием стало для меня устройство в 1992 году в Третьяковской галерее моей персональной выставки. Тогда же у меня прошли еще выставки в галерее «Эрмитаж» и на Петровских линиях. Но теперь я выставляюсь только во Франции.

– Как вы нашли себя, свое направление в искусстве?

– Не сразу, конечно. Начал в середине 50-х годов с реалистических вещей. Более пяти лет работал с натуры, писал пейзажи в Тарусе, натюрморты, портреты друзей. Моим любимым художником был Ван Гог. К геометрической абстракции пришел постепенно. Вначале я относился к ней не очень серьезно – кубики, квадратики, что в них?! К ее пониманию пришел через русский авангард, прежде всего через супрематизм Казимира Малевича. Но я практически ничего нового не открыл, я только дал русскому авангарду другой ракурс. Какой? Скорее, религиозный. Свои пространственные геометрические структуры я основываю на старой катакомбной стенописи и, конечно, на иконописи. Моя маленькая заслуга состоит в том, что я чуть-чуть повернул русский авангард. Но, с другой стороны, я развиваю в своих работах традиции русского символизма, великими представителями которого были Врубель, Борисов-Мусатов. К нему подходил и «Мир искусства». А также – Кандинский. Он – чистый, по-моему, символист. Внутренняя концепция моих произведений, таким образом, строится на синтезе мистических идей русского символизма 10-х годов и пластических решений супрематизма Казимира Малевича.