Эдик Штейнберг - Материалы биографии

– Значит, что я могу конкурировать с современным искусством и мне не страшно выставляться с классикой.

– Третьяковка собирается приобрести твой «Деревенский цикл», который насчитывает около 20 картин. Как он возник?

– В свое время я приехал в деревню и увидел, что она вся умерла. Для меня это было шоком. И я начал писать этот цикл и не мог оторваться. Как бы там ни было, мне гораздо приятнее, когда покупают работы музеи России или Запада. Третьякова же для меня – это русское пространство, в котором я родился.

– Вот и Государственный центр современного искусства в Москве собирается устроить выставку трех художников, которым в этом году исполняется 75 лет, – тебе, Виктору Пивоварову и Игорю Шелковскому.

– Это значит, что я признан на родине. Что может быть лучше? Меня больше всего интересует, что происходит в России, и, несмотря ни на какие коллизии, отказываться от нее я не собираюсь. Хотя, может, вино с сыром в Париже и получше. ( Смеется. )

– Хотя французского ты и не знаешь, сегодня в Париже ты свой человек. На твоей улице ты просто как достопримечательность – тебя все знают – от художников до лавочников и бомжей.

– Действительно, люди ко мне тянутся. Человек я довольно широкий, легко иду на контакт. У меня много друзей, которые не говорят по-русски, но – удивительное дело – мы друг друга понимаем. Я только не люблю, когда Россию ругают. Да и в основном ее ругают по-хамски не иностранцы, а сами русские.

– Ты всегда называл себя «почвенником». Этот тот, кто любит почву, то есть свою землю?

– Ее любят и другие люди – я не исключение. Я люблю свою землю, на которой вырос. Земля – это наше прошлое и настоящее, наша культура и история. Художника должна постоянно подпитывать его страна со всеми ее проблемами – политическими, экономическими, культурными. И каждый раз я возвращаюсь в Россию с любовью, хотя большее в ней меня и огорчает. Я не стесняюсь, что живу в Европе, но если дома случится заваруха и у меня будут силы, то прилечу в Россию.

– Французский писатель, академик Доминик Фернандес, знаток России, пишет, что и в Париже Штейнберг всеми фибрами души чувствует себя русским и никаким другим. И это не патриотизм в плоском понимании слова, а чувство более глубокое и поэтичное.

– Как мы можем брать из истории только черное, тогда как в палитре есть разные цвета? Ведь и святые были, на которых держалась Россия.

– Но вера без дел мертва. И патриотизм должен быть действенным.

– Я занимаюсь благотворительностью, помогаю людям, с которыми связан в Тарусе, церкви, больнице. Если надо, могу помочь и французам.

– Когда ты постоянно жил в Советском Союзе, и в частности в Тарусе, у тебя не появлялось искушение эмиграцией?

– Появлялось, конечно. Я мечтал: уехать, а кто не мечтал? Было отчаяние – а это большой грех. У меня мама русская, из Карелии, а папа (поэт и переводчик Аркадий Штейнберг. – «Культура» ) – еврей, и я мог бы эмигрировать. И, слава Богу, этого не сделал. Почему не уехал? Во-первых, жена Галя (искусствовед Галина Маневич. – «Культура» ) была против. Во-вторых, я перечитал записки эмигрантов и понял, что я эмигрант внутренний у себя в стране, а быть дважды эмигрантом не выдержу. Этот страх меня остановил и, конечно, любовь к России. Сыграло свою роль и письмо чешского оппозиционера Индриха Халупецкого: «Если вы уедете, вы оставите пустое место. Поэтому уезжать я вам не советую».

– Русское искусство всегда было озабочено судьбой маленького человека.

– Слава богу, что озабочено. Это один из подарков Бога русскому искусству и литературе. Мы создавали огромную страну, придумали идеологию, вели войны – и не только Гражданскую. А все упиралось в этого маленького человека, которого не замечали и который был жертвой истории. Строит страну он, а не олигарх, который тебе пятачок из кармана достанет. В России сто человек быстро захватили миллиарды, как в свое время большевики – власть. А толку-то что? Когда в Тарусе сгорела дача Паустовского, никто из олигархов не захотел помочь, а этот писатель – кусок нашей истории.

– Несколько лет назад ты назвал русское искусство провинциальным. Что ты имел в виду?

– Я имел в виду плагиат изобразительного языка и плагиат идей. Когда началась перестройка и рухнул «железный занавес», все самое плохое, что есть на Западе, поехало к нам.

– Твоя живопись связана с иконой?

– Не только с иконой, но и с пейзажем. Для меня картина – это дневник, в котором я пытаюсь связать старое и новое время с моими впечатлениями. Икона для меня – прежде всего пространство культа. У нее вневременной художественный язык, который идет от Византии. Как художник я вышел из русского авангарда, который был связан с русской иконой. Именно через икону я понял Малевича и осознал, что делаю сам. Под иконой я подразумеваю Бога, религию. И Репин, и передвижники испытали на себе большое влияние Европы, а вот икона все-таки воссоздала что-то неповторимо самобытное, которое повлияло и на авангардное, на светское искусство Малевича, человека религиозного.

– Однажды ты сказал, что хотел бы быть «скромной тенью Малевича». Не слишком ли ты себя принижаешь?

– А я хочу себя принижать, потому что я не художник, который ячествует. Я все-таки не совсем Малевич, хотя испытал его большое влияние и этого не стесняюсь.

– Кто-то сказал, что в русском искусстве Левитан и Малевич не являются антиподами.

– Может быть, такая оценка справедлива. Думаю, что их связывает то, что они оба из России.

– Чем привлекает сегодня Запад русская культура?

– Своими праведниками и исповедниками – Достоевским, Соловьевым, Флоренским, Малевичем. В начале нынешнего века как раз во Франции и возник большой интерес к русской культуре, к философии, к богословию. Я думаю, что это может быть вызвано и взрывом мусульманства, которое адаптируется во всем мире лучше, чем христианство.

– Почему в Париже русские художники, которых здесь так много, не только друг с другом не общаются, но и за глаза друг друга поругивают?

– Возможно, это происходит потому, что каждый художник самоутверждается и ждет аплодисментов. Когда же аплодируют другому, он нервничает. Это нормально. Искусству присущ элемент соревновательности.

– Сегодня многие художники, деятели культуры, да и вообще интеллигенция не выдержали испытание деньгами и славой.

– Интеллигенция не отвечает ни за что. Вначале она сделала первую революцию, потом – вторую, сейчас кто-то хочет и третью. Ну а если ее спросить: «Что дальше?», она ответит: «А это уже меня не интересует».

– Ты больше 20 лет живешь в Париже, который на протяжении столетий считался городом-светочем, Меккой мирового искусства. Сегодня город на Сене превратился просто в великий город-музей.