Эдик Штейнберг - Материалы биографии

– Париж – это не музей, а кладбище культуры. Есть, конечно, классика, которая хранится в Музее Оранжери или в Лувре. А что дальше? Пройди по парижским выставкам и галереям, и ты увидишь, что это просто катастрофа. Сейчас глобализация ведет к тому, что все становятся одинаковыми – что китайцы, что русские, что французы. Европа продолжает жить своей буржуазной жизнью и ничего не замечает, только развязывает войны и думает, что она одна в мире. Но Европа тоже грохнется. Пускай почитают «Три разговора» Владимира Соловьева.

– Сохраняют ли свои позиции на арт-рынке инсталляции, которые заполоняли галереи, салоны и ярмарки современного искусства?

– Да их почти никто не покупает! От них отказываются. Умирают не только инсталляции, но и вообще искусство. Это происходит потому, что оно больше не контачит ни со временем, ни с человеком. Посмотри, все похоже: километры картин, километры инсталляций, за которые платят километры денег.

– Однако мы привыкли считать, что жизнь коротка, искусство вечно и красотой мир спасется.

– Достоевский тоже мог ошибаться. Разве можем мы сказать, отчего мир спасется?! У меня пессимистический взгляд на жизнь. И искусство действительно умирает. Мы будем целый год обсуждать, что происходит на «Эхе Москвы», вместо того чтобы говорить о Дюрере или Кранахе, Ван Гоге или Кандинском.

– Либеральные критики убеждены, что картина далеко не единственная форма существования искусства и чем быстрее она отомрет, тем лучше.

– Я думаю, что критики заблуждается. Нельзя принимать их слова за последнюю истину. Картина пока никуда не ушла. Чего они болтают? Даже соцреализм не умирает. Соцреализм в Советском Союзе я сравниваю с американским искусством – они очень похожи. Когда я приехал в Соединенные Штаты и пошел в музей, то увидел там наш «суровый стиль». Только сделали его американцы.

– После перестройки русское искусство стало очень политизированным. Такая политизация продолжается и поныне?

– Музеи в Москве очень политизированы, выставки в основном связаны с политикой, а у меня этого нет. Я не участвую в художественной жизни и не хочу знать ничего об этих инсталляциях и прочих перформансах. Вместе с тем идет возвращение языка, который за это время был потерян. Однако не надо удивляться и ребятам из группы «Война», которые нарисовали мужской член на Литейном мосту в Питере. Игра – это тоже язык искусства, который имеет право на существование. Только не надо делать из него культа. Вспомним, что в советскую эпоху официальное искусство так уж не ругало нонконформистов. Их замалчивали, но гадостей – если сами не лезли на рожон – не делали. И я знаю, что начальство типа Таира Салахова уважало людей типа меня.

– Какой след оставят в русском искусстве нонконформисты?

– Во-первых, они часть нашей истории. Во-вторых, есть такие художники, как Владимир Вейсберг, язык которого – как и мой – развивался параллельно с тем, что делалось в Европе. У нонконформистов много было оригинального – например, у того же Оскара Рабина, который мне не очень близок. Очень интересно и то, что французское искусство 60-х годов прошлого века было похоже на российское.

– Твое творчество лучше понимают в России или на Западе?

– Сам я такой персоналист и индивидуалист, которому не надо зрителя. Но все-таки приятно, когда он у меня появился и в России, и на Западе. Правда, коллекционеров – особенно русских – я не очень уважаю. Эта мода нуворишества. С коммерческой точки зрения у меня все-таки больший успех на Западе. Раз картины покупают, значит, к ним есть интерес.

– Кто-то однажды цинично заявил: «Понять картину – значит ее купить».

– Это сказал Сезанн. Тогда его картина стоила 20 франков.

Жиль Бастианелли:

Ваша философия творчества?

Эдик Штейнберг:

Гений и злодейство несовместимы. Этот вопрос, конечно, поставил Пушкин в своей поэме «Моцарт и Сальери». Это очень серьезная проблема. Когда папа вернулся из лагеря, первое, что он сделал, – это прочитал мне Евангелие, Нагорную проповедь. И с тех пор вся моя жизнь, все мое существование, все пространство и даже это ателье, где мы сейчас сидим, связано с этим сознанием. И мое искусство. Это банальность? И слава Богу, что Господь мне дал эту так называемую банальность. Хотя это вовсе не банальность. Мы делаем искусство банальным, демократическим, но искусство – это занятие духовное. И в любом месте я стараюсь быть тем, кем меня выкинули мои родители в этот страшный мир. Контр этому страшному миру, контр идеологии, контр так называемой политической, а не внутренней свободы. Вот в чем секрет моей жизни, которую я проживаю здесь, в Тарусе. Каждый день я говорю: слава Богу. Моя болезнь – это испытание за какие-то мои грехи. Может быть, и занятие искусством, тоже греховное, потому что ты им заменяешь какие-то нравственные проблемы в жизни. Если Бога отменяешь в искусстве, вот и грех. А ведь есть километры изделия, где Бога нет. А маленькая картинка Джорджа Моранди разве может сопротивляться километрам инсталляций, соцреализму и всяким иным «измам». Вот и весь секрет. А лично для меня искусство – это наркотик для того, чтобы думать по-другому.

Главная проблема в моих картинах – это верх и низ, это небо и земля. Как бы банальность, но, с другой стороны, это важный аспект философии. Попытка найти красоту. Она существует в мире, хотя ее стараются убить. Я хочу ее после себя оставить, если что-то после меня останется.

Проблемы смерти и красоты, начала и конца выражены между двумя линиями – верхом и низом. Квадрат – это символ земли, черный квадрат – это пустота… Это проблемы философские и религиозные. И наполнение их содержательной, а не формальной стороной. А содержательная сторона – это прежде всего жизнь художника: не идеология, не где что-то можно прибавить или убавить, а сама жизнь. Конечно, искусство убрали из современности, а предлагают жизнь. А что это за жизнь? Где свобода? Ее нет. Я так понимаю, если ты умираешь, это и есть свобода. Для нас русских смерть – это любовь, это память. Или прагматический вопрос: свобода – это не когда ты берешь, а когда ты отдаешь.

Библия и Евангелие уже сколько лет существуют, но, видимо, в наше время что-то не работает. Время превратилось в мир цивилизаций, в мир машин, где время уничтожается тоже машинами. Это уже другое время. Машины как бы захватывают и отнимают всю прелесть попытки подумать: а зачем думать? Сейчас сел за компьютер, и не надо ручкой писать. Может быть, компьютер – это тоже один из видов красоты, но я не понимаю этого. Я не понимаю, когда толпа диктует истину современной жизни. А истина в чем – Бог нам дал свободу каждому. Вот о чем Письмо Малевичу и, конечно, личная история моего художества. Это простые вещи, сотворили себе идолов, так можно и дальше. А что дальше? Никто ни за что не отвечает. Все получают аплодисменты.