Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Мой язык антиактуальный. Я говорил со своим приятелем, который всю жизнь занимался искусством, немецким критиком Хансом Питером Ризе. Он сказал: «Ты на этой выставке самый авангардный» (ярмарка «Art Paris», Гран-Пале, 2011 г., стенд галереи Клода Бернара). Как это понять, я не знаю, ведь меня считают консерватором.

Самуил Аккерман:

Ваши работы останавливали человека во времени, чтобы он мог дышать. Это и есть авангард.

Эдик Штейнберг:

Как-то один молодой француз, шеф-редактор журнала (он даже получил премию Мориака), мне сказал: вы близки к Моранди. А я всегда это говорил. Даже близкий мне Немухин говорил: «Да что ты придумываешь». А я ведь действительно какой-то стороной творчества близок к Моранди. Это поразительно.

Самуил Аккерман:

Он во времени пишет одну картину… Многие сравнивали ваши работы со снегом. Под снегом не видно, что скрывается, так и ваши картины скрывают содержание.

Эдик Штейнберг:

Я один из первых начал восстанавливать русский авангард после забвения и уничтожения. Сейчас уже много последователей, которые, слава Богу, есть. Хотя сегодня это, к сожалению, превращается в спекуляцию.

Самуил Аккерман:

В вашем письме к Казимиру Малевичу вы говорили о богооставленности. Что такое богооставленность? Малевич пишет, что Бог скрывается в черном.

Эдик Штейнберг:

Это и есть богооставленность. Ницше говорит, что Бог умер, а русские говорят, что он оставил их на время. Вот мы и пожинаем эти плоды. Моя геометрия – это пространство памяти, в котором в разного рода конфигурациях присутствуют символы земли и неба. Я интуитивно предчувствовал развал советской системы. И в «Черном квадрате» Малевича почувствовал некоторое мистическое предсказание, предвидение. У меня задача всегда была не воскресить язык супрематизма, а понять, откуда вышел супрематизм сам по себе. Что это: язык катакомб, язык геометрии, пришедший из Византии? Или только квадрат… Может быть, в этом знаке без времени есть формула религиозной, духовной и материальной культуры. Тут уже свобода выбора. Видимо, иконы-квадраты были у сектантов. Я не придумал это, я где-то читал.

Это знали и Гершензон, и Малевич. С точки зрения церкви это дьявольщина, но с точки зрения свободы только Христос знает об этом, и мы узнаем, когда умрем. Это язык, который иллюстрирует и религию, и свободу, и историю искусства и общества. И черный квадрат – это и смерть, и сон, и чувство богооставленности, и многое-многое другое.

Жиль Бастианелли:

О чем вы думали, когда были в коме?

Эдик Штейнберг:

Я не думал об искусстве, я сам был искусством. Именно так. Я видел уже это без сна. Когда я проснулся, я не знал, где я нахожусь. Кровать для меня – это был остров, где я увидел Галю, Жиля и еще кого-то. Я начал вспоминать, что же со мной произошло. И у меня, как в кинематографе, всплыло: я лежал на кладбище и спал на могиле, потом проснулся и оказался на этом острове – кровати. У меня было ощущение, что я проснулся в Вене. (И дедушка, и еврейские корни, и музыка – все вместе.) Проснулся и увидел, что лежу абсолютно голый на кровати в больнице и думаю: «А где я нахожусь? Я в Вене, а как же попасть домой в Париж?» Я спрашиваю у медсестры: «Где я?» Она отвечает: «Это Париж. Вы что, с ума сошли?» А я-то думал, что я в Вене и как же добираться домой, ведь я голый, ни одного слова не знаю ни по-немецки, ни по-французски.

Самуил Аккерман:

Как вы ощущаете себя в Европе, в этом материалистическом мире?

Эдик Штейнберг:

Во-первых, не все так материализовано здесь. И это вызывает удивление. Бюрократические системы, как ни странно, немножко похожи с совдепом. Это правда. Но есть разные ниши, где можно учиться дышать. У меня французские друзья – совсем не материалисты, и новые русские друзья – тоже не материалисты. Вот я хожу по городу, паркам, музеям, выставкам, я смотрю и переживаю то, что я люблю, а не то, что на меня прыгает. В жизни и в искусстве интересно не то, что мы видим, а то, что мы не видим. При чем же тут материализм? Материализм, когда мы видим все как есть: палец есть палец, спичка – спичка, хлеб – хлеб. А я совсем по-другому живу.

Самуил Аккерман:

Для французских художников геометрия – это только украшение быта…

Эдик Штейнберг:

Тут каждый имеет свое право. Но для России это была уникальная ситуация. Русские поэты и художники авангарда услышали «музыку революции» раньше, чем она совершилась. Хотя геометрическая символика существовала и до христианства. Просто человечество забыло историю и память потеряло. Я не занимаюсь никакой провокацией, я делаю свою биографию, вот и все.

Париж. Госпиталь Congnag Jay. Февраль 2012 года. В середине февраля Эдика после длительного лечения антибиотиками в раковом госпитале переводят в новое место, откуда обычно люди уже не возвращаются домой. Но в течение трех дней, отдохнув от жуткого количества медикаментов, под трогательным и чутким уходом персонала, Эдик начинает приходить в себя и отворачиваться от смерти. При работе над монографией «Эдик Штейнберг. 20 лет в Париже» нас с Жилем Бастианелли осеняет идея попробовать разговорить Эдика на данную тему и таким образом вернуть его к жизни. Идеальным собеседником становится его друг – художник Самуил Аккерман, тонкий человек, углубленный в пространство культуры.

На протяжении двух недель, в утренние часы Самуил приходил к Эдику в госпиталь, а Жиль записывал в течение часа или двух их разговор. Говорить Эдику было трудно, рак из легких перемещался в бронхи. Порой он терял голос, однако энергия духа не оставляла его.

Самуил Аккерман:

Какова была реакция французов и русских художников на вашем первом вернисаже в Париже в 1988 году?

Эдик Штейнберг:

Я думаю, реакция была негативной, потому что там не было никакого протеста, никакой социологии, никакой политики. Выставка была нейтральной по своей идеологии. Так что русские художники абсолютно ею не заинтересовались. В ней не было актуальности и не было никакой моды.

Галина Маневич:

Через несколько дней после нашего приезда в Париж Мириам, директор галереи Клода Бернара, рассказала нам, что Дэвид Хокни посетил выставку Эдика и она ему очень понравилась. Но в то время мы не знали, кто такой Хокни. И только потом поняли, как важна была для Клода оценка этого знаменитого художника.

Самуил Аккерман:

Я видел все ваши выставки, но эта показалась мне наиболее сильной – в то время ваши геометрические формы были насыщены печалью и страданием. Это присуще русскому искусству в целом?

Эдик Штейнберг:

Если хотите, то это мой персональный взгляд на русскую культуру и на мою биографию. Я восстанавливал прерванную традицию русского авангарда, который большевики уничтожили, а потом авангард стали уничтожать современные торговцы искусством. Это попытка все это связать. Но встреча с Европой – это уже нечто другое.