Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Не забывайте, что Клод открыл для Парижа Бэкона, выставлял Джакометти, выставлял графику Кандинского. Никто ведь не помнит об этом. Сейчас эта галерея уже не имеет того значения. Но в ней есть твердость. Как-то Клод сказал: «Она стала маленькая», но показал кулак. Так я работаю уже столько лет с ним и доволен. Он мне дает жить экономически, и плюс – мы друзья. Он был вчера у меня и принес цветы. Я его высоко ценю. Таких галеристов сейчас практически нет. Например, он учился в Консерватории. Он дружил с замечательным русским пианистом Святославом Рихтером. Когда я с ним встретился в моей мастерской в Москве, то задал ему вопрос: «Что ты ходишь по русским подвалам? Что, в Европе художников нет?» Он мне ответил: «Сегодня Париж мертв». Я думал, что Париж – это город для людей и артистов. Раньше здесь жили гении. Париж как бы задавал тон всему, лидировал в мире, создал интернациональный язык Парижа, и он подчинил себе другие географии. И я тоже в какой-то степени ему подчинился, и для меня теперь он стал тоже хозяином, а я – слугой этого города. Я исправно плачу налоги и разнообразные страховки. Но когда я здесь уже пожил – я ведь здесь прожил 20 лет, – то понял, что в словах Клода была правда, что это уже мертвый город для искусства. Конечно, здесь есть внешняя свобода, но по сути абсолютно все запрограммировано, кругом коммерция. А король-то голый.

Самуил Аккерман:

Но такие же были впечатления у Достоевского от Парижа в XIX веке.

Эдик Штейнберг:

Но здесь огромную культуру создала первая русская эмиграция. Тут было много артистов из Восточной Европы, которые вышли на мировой уровень.

Самуил Аккерман:

В Париже жил и много работал Серж Поляков. Это уникальное явление европейского искусства.

Эдик Штейнберг:

Это классика, ну, что мы это обсуждаем. Тут было очень много прекрасных русских художников. Мой приятель-коллекционер в Москве сейчас много скупает их работ. Поляков был одним из них. Были четыре такие личности – де Сталь, Поляков, Шаршун и Ланской, которые прошли европейскую школу. И, конечно, это корни русские. Я даже спорил с Булатовым. Я считаю, что здесь важны русские корни. Я считаю, что русские художники генетически талантливы. Поляков – очень важный художник. Мне о нем много рассказывал Клод. Поляковы – это была целая большая семья. И цыгане русские там были.

Это гитарная игра. Не Баха он слушал, а гитару. Замечательные вещи. Я видел давно его большую выставку, потом маленькую, но с огромными картинами в галерее Празан. Я зашел в эту галерею, и мы спросили, как выставка проходит: не с художественной стороны, а с коммерческой. Я уверен был, что русские покупают. А хозяин ответил: «Какие русские? Русские покупают совсем другое искусство. Это французы купили».

А сейчас здесь откровений нет, я так считаю. То, что я в 90-х годах видел на FIAC, – это было смехотворно, потому что мощная волна американского сознания сюда включилась, и все захлестнула собой, и подавила эстетический и психологический персонализм французов. Все бегут в Париж. Я тоже привык к нему, это мой город, но это не Мекка для искусства.

Самуил Аккерман:

Я помню, мы вместе были на выставке скульптуры Пикассо в Центре Помпиду.

Эдик Штейнберг:

Да, в Париже проходит много замечательных, незабываемых выставок авангарда, но не современного, а довоенного и послевоенного. Это классический модерн, и таких выставок, как в Париже, я нигде больше не видел. То есть я видел здесь то, что в России увидел бы только в репродукциях. Но настоящее искусство не передаваемо печатью. Выставки «Пикассо-скульптор», ретроспектива Марка Ротко, Николя де Сталя, Нольде, Василия Кандинского и многих других – это потрясающие события.

Самуил Аккерман:

Ваше мнение о Пикассо? Вы говорите, что пытаетесь восстановить связь с авангардом начала ХХ века, а Пикассо пытался связать этнические культуры, африканскую, например, с культурой Европы. В этом смысле выставка была интересна. Это все почувствовали.

Эдик Штейнберг:

Пикассо был большим персоналистом. Его великое Я, и, что бы он ни делал, все это остается Пикассо. Пикассо оказал огромное влияние на Татлина. И вообще есть связь его с русским авангардом. И у Малевича тоже было влияние Европы, не надо от этого отпихиваться. В конце жизни Татлин боялся признавать влияние Европы, но в те сталинские годы он мог за это поплатиться. Он был несчастный, одинокий старик и поздно умер, в отличие от Малевича. Такая судьба его. Теперь это известный международный автор, его везде знают. Сейчас прошла его очень хорошая выставка в Москве.

А я опять вспоминаю выставку Ротко в Париже. Раньше я видел его картины и в Америке, и в Германии, но такой большой выставки, как в Париже, я не видел никогда. По картинам видно, что у него есть русские корни.

Самуил Аккерман:

У Ротко есть что-то, что есть в русской душе, в отличие от европейских и американских художников. Состояние истины.

Эдик Штейнберг:

Ротко расписал экуменическую часовню. У русских художник – это жертва. В этом разница. Об этом говорил еще Мандельштам. Это видно у Ротко. Особенно в его последних вещах перед смертью, их без слез смотреть нельзя. Причем это абстракции. Вот тут и есть правда жизни – экзистенциальное проживание смерти.

Самуил Аккерман:

Он противился, чтобы его называли абстрактным художником. Он больше говорил о реальности.

Эдик Штейнберг:

Да, это другая реальность. Он хотел выйти за пределы искусства как такового, а слово «абстракция» ставит в рамки. А второе – я сразу вижу, где выставляются русские, а где европейцы. Судьба Ротко – это символ трагедии творчества в современном пространстве культуры.

Самуил Аккерман:

Он себя связывал с древними греками по мироощущению. Чувствуется присутствие его интимного отношения к Богу.

Эдик Штейнберг:

И у меня есть две картины, посвященные Ротко. Клод одну продал кому-то из русских коллекционеров. Хорошо, что она приехала в Россию.

Самуил Аккерман:

Достоевский говорил, что «красота спасет мир».

Эдик Штейнберг:

Достоевский тоже мог ошибаться. А кто так думает, те слишком наивны. Потому что, если нас не спас Спаситель, которого распяли… И сейчас каждый день все на Него плюют и продолжают распинать. Может ли нас спасти красота в искусстве? А что на родине Спасителя, в Израиле, делается? При чем тут метафизика и история, государство и политика? Это две разные площадки.

Но, может быть, в том пространстве эсхатологии, в котором существовала русская поэзия и философия начала XX века и которое прогнозируется впереди. Красота действительно спасет мир. Видимо, это сознание и коренится в моих композициях.

Самуил Аккерман:

Нет четкого понимания, где религия, где искусство, а где политика и что такое свобода. Отсюда и смута.