Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Самуил Аккерман:

Максимилиан Волошин жил в Париже недалеко от вас. Политическая и эстетическая ситуация того времени была похожа на сегодняшнюю.

Эдик Штейнберг:

Он лет двенадцать здесь жил. У него была русская среда. Но эти люди все были европейцы, говорили на трех языках. Волошин был корреспондентом «Аполлона». Мой отец знал Волошина, можно сказать, на него молился. Он много мне рассказывал о нем, читал его стихи. Судьба этого поэта странная, его не тронули. Волошин был не только поэт, он был идеолог, организатор, и вокруг него великие люди крутились. Когда я прохожу мимо дома, где он жил, я всегда вспоминаю этот кусок истории.

Самуил Аккерман:

Волошин служил мостом между Россией и Францией, и вы тоже.

Эдик Штейнберг:

Я уж не знаю, кому я служу. Меня здесь любят, не знаю почему. Вчера Галя звонила Ванечке (Жан-Клоду Маркадэ) и заплакала, когда он ей сказал, что часто думает о нас, хотя мы живем далеко друг от друга и редко видимся. А Галя звонила ему по делу, чтобы он написал текст для новой книги. Он сказал, конечно, разговора даже нету. У меня много друзей французов, которые знают русский язык, и тех, которые его не знают. Я очень рад, что я попал во Францию, именно в Париж. Я себя чувствую чужим в метафизическом плане, потому что художнику выпало быть чужим. А на уровне быта, конечно, мне здесь легко.

Самуил Аккерман:

Что вас больше всего потрясло в Париже за все годы?

Эдик Штейнберг:

Если внешняя сторона Парижа – это одно, то есть внутренняя парижская жизнь. Меня удивила, несмотря на камерность этого города, какая-то сила, которая есть у людей. Они ходят, гуляют, смеются. То есть иллюстрируют свободу, которую я понимаю как бесконечные перформансы. Вот что меня потрясло. А есть и другая сторона, которую я не знаю абсолютно. Это социальные и психологические проблемы людей. Ну, конечно, потрясли церкви XII века, которые все сохранились. У нас говорят: мол, католичество уходит, оно проиграло, а по праздникам церкви полны. Я сам много раз стоял на католической службе. Не только в Париже, но и в деревнях. Это у русских мания величия.

Кроме того, конечно, много разных выставок классического авангарда, которые я никогда не смог бы увидеть в России. И, конечно, люди, с которыми я общаюсь. У меня с ними не было никогда никаких проблем. Это удивительно. Конечно, были и разочарования, но где их нет.

Самуил Аккерман:

Когда вы в первый раз увидели Нотр-Дам? Вы почитатель Мандельштама, у него есть стихотворение «Notre-Dame». Вы помните его?

Эдик Штейнберг:

Первое впечатление – грандиозное и одновременно наполненное музыкой сооружение. Шок был у меня от этого храма. Я там простоял полдня. Все было как-то очень неожиданно и очень знакомо. Именно эта антиномичность меня потрясла. Встреча и не встреча. Вдруг я услышал и почувствовал, что как будто я уже это видел и носил в себе. А так, конечно, Париж – великий город. Сегодня он немножечко умирает, но и вся Европа умирает, не только Париж. Шпенглер, видимо, был прав.

Самуил Аккерман:

В Париже есть легкость в атмосфере.

Эдик Штейнберг:

Полиция смеется, улыбается, несмотря на то что она строгая. В тебя никто не плюнет. Это город любви. Давайте скажем правду. По-моему, здесь каждому удобно жить.

Самуил Аккерман:

Если вернуться к собору Нотр-Дам. В ваших работах парижского периода чувствуется легкость, о которой говорил поэт.

Эдик Штейнберг:

А меня сюда судьба привела. Я никогда не стремился быть в Европе, и тогда это было невозможно. Это судьба, судьба, и тяжелая и легкая. Я думаю, что в моем пребывании в Париже тоже есть какая-то органика. Я был воспитан в одной идеологии, а попал в другую и чувствую себя замечательно. Я сначала боялся здесь рисовать, но оказалось, что могу и нет проблем никаких, так как я хозяин своего ремесла.

Самуил Аккерман:

Вы знаете, что умер Тапиес?

Эдик Штейнберг:

Тапиес – замечательный художник. Где он умер – во Франции или в Испании? Он был членом Французской академии художеств. Крупный мастер. Он тоже думал о возможности вертикального выхода в метафизическое пространство.

Самуил Аккерман:

Он часто, как и вы, вводил в свое пространство знак креста.

Эдик Штейнберг:

Я отказывался от изображения креста много раз, но потом много раз к нему возвращался.

Об антиномичности символа креста замечательно говорил Павел Флоренский. В нем и символ смерти, и воскресения. Это одновременно и распятие, и древо жизни. Равновесие есть в жизни. Даже без религии равновесие существует, потому что многие не знают, что они верят. Это ступень, которую нельзя расшифровать. Атеист – тоже верующий человек. Надо оставлять людям свободу, которая им необходима и дана от Бога.

Самуил Аккерман:

Поговорим о Мандельштаме. Это самый близкий поэт был для вашего отца.

Эдик Штейнберг:

Папа Мандельштама, конечно, очень высоко ценил. Это был поэт поэтов, замечательная, невероятная личность. Как это возможно: был маленький и щупленький, а такое стихотворение написал. «Мы живем, под собою не чуя страны». И ты читаешь, и чувствуешь, что это жертва. Он, кстати, говорил, что поэт – это жертва. Творчество – это жертва. Сегодня, конечно, с современным языком его стали забывать, но молодые возвратятся к Мандельштаму.

Самуил Аккерман:

В Париже есть большое почитание Мандельштама и его влияние.

Эдик Штейнберг:

Я и не сомневался. Но в России этого нет. Его не то чтобы отрицают – его не замечают. А всегда короля не замечают. Я помню, мне здесь, в Париже, говорил Сапгир: «Кому сегодня нужен Мандельштам?» Руками только можно развести. Мандельштама не замечают, он еще второй раз не родился.

Самуил Аккерман:

Эдик, я знаю, что вы прекрасный рыбак. Была ли у вас возможность порыбачить во Франции?

Эдик Штейнберг:

Да нет, у меня времени нету. Один раз я поехал на рыбалку, но тут рыбалка декоративная. Там, в пруду, уже были специально запущены форели. Платишь деньги, и сиди с удочкой. Как дурак, таскай эту рыбку. Потом на берегу ресторан – и весь набор удовольствий. Это не та рыбалка, которую я люблю.

Самуил Аккерман:

Для Мандельштама Нотр-Дам словно большая рыба, которая подпирает собой небо. Вы тоже забросили в Париже свою символическую удочку.

Эдик Штейнберг:

Искусство есть искусство. Все остальное, что с ним связано, – это особый разговор. Как оно адаптируется, сколько времени живет, имеет ли оно обратную связь. Ты видел могильные камни в Нотр-Дам? Для меня все это связано с моим полуеврейством, и вообще камень связан со смертью. Это уже больше, чем Мандельштам.

Самуил Аккерман:

И вообще в древнееврейском языке камень – это то же слово, что «Отец».

Эдик Штейнберг:

Жизнь и смерть. Это можно и так трактовать. Там камни просто лежат на могилах – здесь я такого не видел. Я видел другое здесь, на кладбище Монпарнас памятники – все из камня, на некоторых из них еврейский знак – звезда Давида. Это уже какая-то эклектика. Мне больше нравится камень пустой. А по поводу еврейского искусства – мы не знаем, что это такое. В Праге есть древнее еврейское кладбище, может быть, XI–XII века, и там тоже еврейские памятники, от которых только камни остались. На них изображены звери и птицы. Может, этот зооморфный орнамент и есть еврейское искусство.