Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Самуил Аккерман:

Чем объясняется пассионарный интерес Франции к России?

Эдик Штейнберг:

У нас были два направления в искусстве, в культуре, в менталитете: одно немецкое, другое – французское. XVIII век вообще говорил только на французском языке. А немцы уже после. Сейчас огромное немецкое влияние, и не только на Россию. Оно очень активное. А Россия, конечно, под обаянием Франции.

Самуил Аккерман:

Я говорю о том, что во Франции большой интерес к России. Она под большим культурным влиянием России.

Эдик Штейнберг:

Мне трудно ответить на этот вопрос. Что за влияние, я не знаю. Когда я приехал, ко мне подошел родной брат Клода Бернара. Он врач. Мы сидели на выставке, и он мне сказал: «Что произошло с Россией? Во что вы превратились? Народ с такой огромной культурой». Значит, у него были основания так сказать. И второе – трагедия никуда не уходит. Она везде. Строили, строили, и вот построили. ГУЛАГ – тоже факт искусства очень интересный. Строили, строили, строителей расстреляли. Появляется Платонов со своим «Чевенгуром». Эмиграция огромная. Много во Францию приехало философов и поэтов, размышляющих о свободе. Вспомним хотя бы Николая Бердяева, который здесь похоронен. Французы всех слушают, но у них тоже какая-то странная избирательная память. А чем это обусловлено? Может, будущее подскажет. Я знаю, что в культуре было большое влияние не только сегодняшнего дня. Сегодня как раз все больше американизировано, но они потом офранцузят.

Самуил Аккерман:

Но здесь даже много русских названий улиц. Есть ежедневное присутствие русских в топографии города.

Эдик Штейнберг:

Малахов курган, война, Ленин, Сталинград. С появлением Солженицына этот колосс стал на глазах рушиться. Слава Богу. К русским относятся исключительно. Даже здесь в больнице. Я говорю, что я русский, и они со мной носятся. Вот объясни, что это такое?

Самуил Аккерман:

Два года назад во Франции была большая выставка «Святая Русь», ее посетили десятки тысяч людей.

Эдик Штейнберг:

Но это гениальные иконы. А иконы показывали, что это воистину была Святая Русь. Эта выставка действительно имела большой успех.

Самуил Аккерман:

А какое впечатление на вас произвел Нью-Йорк?

Эдик Штейнберг:

Нью-Йорк – это другая цивилизация, абсолютно чужая мне. Но в целом Америка – это маленькие деревни. А Нью-Йорк – другая цивилизация, и жить бы я там не стал, хотя мне тоже предложили работу. Менталитет американский мне чужд. Свободу американскую, о которой мы все мечтали, мы получили в Париже. Америка – это Советский Союз, только наоборот. Я там жил месяц. Я, кроме Парижа, еще Израиль посетить хочу. Я дважды был в Иерусалиме и в Тель-Авиве, но хотел бы еще поехать. Будет здоровье и время, хочу нанять автомобиль да поехать. А так, конечно, Париж…

Самуил Аккерман:

Вы были и во многих городах Европы. Вы могли бы столько времени прожить в другом городе?

Эдик Штейнберг:

Нет. У меня был единственный соблазн по поводу Италии, а все остальное – нет. Париж, Таруса и все. А в Италии хотел пожить, но я уже живу здесь, я парижанин верный. Я ведь сначала приехал в Германию в Дюссельдорф, где была международная выставка, потом Мюнхен, потом в Австрию попал и только потом – в Париж договариваться с Клодом о том, как мы будем работать. Ну что ты, Париж – это мой любимый город. Я себя здесь на улице Кампань-Премьер чувствую как дома, в Тарусе.

Cамуил Аккерман:

Что ты можешь сказать об улице, на которой живешь уже 20 лет?

Эдик Штейнберг:

Она для меня стала очень близким и родным пространством. Эта улица имеет историю, которая тесно связана с первой эмиграцией. А так как известно, что я поклонник той культуры, которую выслали в свое время большевики, то, естественно, кроме того, что я здесь прожил 20 лет и как-то с этой улицей слился, она еще имеет громадную историю. Здесь жили целые семьи русских художников, писателей и т.д. Кроме региональной иммиграции, то есть русских, здесь селились иммигранты из разных стран. Эта улица постоянно принимала в себя разные культуры. Меня удивляет эта улица тем, что, когда я что-то хотел себе приобрести, оказалось, что я приобрел и кусок истории артистического Парижа. В моем доме жил известный артистический мир. Здесь жил Фужита, Ман Рей, Осип Цадкин… Классик еврейского искусства Кастель жил в моем ателье, а потом уехал в Америку. Еще такой испанский сюрреалист Оскар Домингес тоже обитал в нем. Вообще на этой улице я еще застал вдову Любича – друга Руо, Пуни, Мансурова, которая недавно умерла. Я сейчас на этой улице и в этом доме – один из самых старых жильцов.

Здесь интернациональная история культуры ХХ века. И еще здесь много осталось от уклада старого Парижа, хотя Париж изменился, как и весь мир. Конечно, не так страшно, как Москва. И потом, здесь у меня есть любимые кафе. Здесь был мой любимый португальский ресторан, и мы подружились с его владельцами, но они потом обратно уехали в Португалию. И больше я в этот ресторан никогда не заходил. Но появилось рядом с моим домом новое бистро, и я стал его завсегдатаем.

Потом я познакомился с Жилем Бастианелли. Он фильм сделал про меня и живет напротив моей мастерской. Все это органика моей жизни. На этой улице я сделал за 20 лет много работ и много выставок. И когда я начал писать, я не знал, получится у меня или нет, а выяснилось, что еще как получается. А выбрал я эту квартиру-мастерскую сразу, как только зашел в нее. Это тоже символ моей жизни и моего творчества.

Я человек любопытный и однажды пошел смотреть демонстрацию на Данфер-Рошро. У меня был шок оттого, что массы чего-то хотят. Я тогда прожил здесь всего 2–3 месяца, и мне казалось, что в Париже существует баланс между жизнью города и жизнью людей. Местная демонстрация была для меня целым событием. Мне кто-то бутылкой чуть по голове не заехал. Я честно скажу, что до сих пор не пойму, за что эти люди борются, что им нужно. То, что Россия получила в момент перестройки, французы уже 200 лет имеют как подарок. И это было для меня первым великим удивлением.

Мне же свойствен эгоцентризм, то есть я живу сам с собой. Поэтому мне трудно сказать, что что-то изменилось. Главное, что я сам не изменился. А со мной все остальное, значит, тоже не изменилось. Но я, с другой стороны, не могу сравнивать ту мою жизнь в России с этой французской жизнью. Это абсолютно разные углы зрения, разные культуры, разные социальные защиты, разные обстоятельства. Люди вроде одни, а все другое. Для меня переезд – это как бы иной кусок жизни ко мне переехал, а все-таки пришлось принять и позитивные стороны Парижа, и негативные. В каком-то плане я стал немного частью Парижа. В Париже много исторической свободы. Я не изменился, но я стал тем, кем, видимо, должен был стать. Сейчас, конечно, для меня нет ничего странного, что я нахожусь здесь. Между мной и пространством этого города возникла любовь. Я, будучи здоровым, бродил по моей улице, по кладбищу Монпарнас, по моему кварталу и чувствовал себя здесь как в своей родной Тарусе. И здесь я серьезно заболел уже 12 лет назад, лечился и снова возвращался на свою улицу. Сейчас даю интервью из больницы, где снова лежу и надеюсь на выздоровление. Улица Кампань-Премьер мне близка, и, когда я прилетаю из России и еду на такси по бульвару Монпарнас, я говорю по-французски: «Rue Campagne Première, 23». И я надеюсь, что в конце концов эта улица меня тоже примет и я войду в ее историю.