Эдик Штейнберг - Материалы биографии

Самуил Аккерман:

Вы здесь больше 20 лет. У вас были выставки в Европе, а в Париже в музеях еще не было.

Эдик Штейнберг:

Действительно, у меня, кроме России, в Германии было много выставок в музеях, а также в Дании и Польше. А во Франции – только в Меце на уровне музея, вот и все.

Я не знаю почему. Я себе этот вопрос не задавал. Может быть, когда-нибудь и будет.

Я же не могу думать за кураторов и начальников. Я вне моды, так что меня выставлять. Может ли это не вызвать удивления? Тут и французских художников не выставляют. А русского авангарда масштабной выставки так и не было.

Самуил Аккерман:

Я думаю, что вопрос о вашей выставке в музее Парижа будет решен в ближайшее время. Не так много художников, которые занимаются картиной сегодня. Вещи истинные занимают свое место.

Эдик Штейнберг:

Вообще у картин и искусства – странная судьба. Я для себя говорю: мне Бога винить не в чем, я прожил замечательную жизнь, много работал, картины писал, стал художником, попал в Европу, сегодня экономически я защищен. Так что мне жаловаться не на что. Тут заболел, но пройдет и эта болезнь.

Самуил Аккерман:

Вернемся к вашим работам парижского периода, появлению в них новой гаммы.

Эдик Штейнберг:

Я уже начал менять палитру в Москве с 80-х годов. Так что я здесь мало изменился. Но черные формы стали коричневого цвета. Периодически перехожу в темноту. Жизнь меня заставила, тут нет никаких формальных причин. Появились и серебряные вещи, голубое небо. Я смотрю на небо и рисую. Но сейчас люблю больше темное, чем белое. Не знаю, что это такое, я не приспосабливаюсь.

Самуил Аккерман:

Есть введение красного цвета, с чем это связано?

Эдик Штейнберг:

Я не могу на этот вопрос ответить. Это само собой родилось. Я раньше не любил красный цвет из-за большевизма, а тут немножечко ввел его. Красный с черным – это траур. Это продиктовала жизнь, изменения в России, смерть моих друзей, родителей и моя болезнь. Все это, может быть, и повлияло. Потом, не забывай, что я перед перестройкой в духовном одиночестве сидел. Я только картины писал. Черный цвет уже был тогда.

Самуил Аккерман:

Может быть, это одиночество и дало вам закалку выстоять дальше.

Эдик Штейнберг:

В Париже много света, а я, подвальный человек, стал здесь черным рисовать. Существует изначально в мире добро по идеологии христианства. А порою я теряю это чувство из-за того, что я вижу вокруг. Хотя я стараюсь, конечно, здесь тоже жить замкнуто, но приходится делать какую-то иллюстрацию своей биографии через цвет. Может быть, Париж такой светлый, что меня тянет писать черным. Конечно, все считают, что я последователь Малевича. Я не отказываюсь от этого, но это не совсем так. Я отталкиваюсь скорее от другого – от европейской метафизики. Так что у меня не совсем супрематизм.

Самуил Аккерман:

Малевич хотел посетить Париж, но это не осуществилось. Если бы он посетил Париж, какие были бы результаты?

Эдик Штейнберг:

Он все-таки очень изменился в 30-х годах, перед смертью. А здесь трудно предсказать. Он не Леонардо. Квадрат – это современный универсальный знак, но он был открыт и до Малевича. Но в начале века – это был потрясающий результат. Тогда появилось много гениев – тот же Татлин, Пуни, Лисицкий. И Малевич впереди всех оказался. Это единственный художник, которого наравне с Кандинским знает весь мир. Других нет. Как раз сегодня он получил аплодисменты у себя на родине. А еще мне кажется, что в 1968 году Европа была окрашена левыми движениями. И появление книги Камиллы Грей «Великий эксперимент» сыграло большую роль в адаптации русского авангарда. Многое происходило во Франции и Германии: они смотрели на Россию, которая была закрытой страной, а они искали там истину и уткнулись в этот первый авангард.

Самуил Аккерман:

Даже для такого немецкого художника, как Бойс, Россия – это первый источник вдохновения.

Эдик Штейнберг:

Я от многих немецких художников это слышал. Юккер первое, что сделал, когда попал в Россию, – полетел искать могилу Малевича. Удивительно!

Самуил Аккерман:

У верующего человека в современном мире есть интерес к Малевичу.

Эдик Штейнберг:

Конечно. У Бродского тоже спросили: «Вы верующий?» – а он сказал: «Это не ваше дело». Он никогда, кстати, в Израиле не был. И не собирался туда ехать. Это странно, да. Хотя и мама, и папа были евреи. Можно стремиться к эллинизму, свобода есть свобода.

У Льва Шестова есть замечательная книга «Афины и Иерусалим», и Бродский выбрал Афины. Я предпочитаю почвенничество, но не отказываюсь от западничества. Я – за синтез.

Самуил Аккерман:

Вернемся к теме Парижа и художника здесь. Как сказал Ван Гог, «художник – это часовой на оставленном посту». Вы тоже играете эту роль в этом городе.

Эдик Штейнберг:

Тут существует, с одной стороны, ракурс универсальный на прошлое, а с другой стороны, глобализация, которая идет от Америки. Она, конечно, искалечила умы не только французские. Но от этого, к сожалению, никуда не деться. Это надо пройти. А когда пройдешь, хватаешься за голову и говоришь, что уже поздно. Здесь родился Дюшан, француз, который навязал миру язык актуального искусства. Он был один, а сегодня тысячи Дюшанов. И Париж, конечно, по-моему, не выдерживает. Чем больше мир затягивается в эту паутину, тем страшнее ответ на все. А искусство не просто так реагирует на это сборище, оно диктует свою энергию и бежит далеко в будущее. Мы этого ничего не знаем. Оно может и не нарочно спровоцировать войну, голод.

Самуил Аккерман:

Есть отдельный опыт русского искусства.

Эдик Штейнберг:

Конечно, русское искусство стоит стеной. Но это не искусство начало сопротивляться, а большевики так сделали, что искусство стало иметь ценностную окраску. Большевики помогли. Когда все запрещается, тогда искусство появляется. Поэтому в России так получилось.

Самуил Аккерман:

Сейчас во Франции переводятся тексты русских мыслителей. Этот русский опыт может показать активное участие искусства в этом хаосе.

Эдик Штейнберг:

Во-первых, Россия – это часть Европы. Не будем об этом забывать. Во-вторых, я уверен, что русское пространство и время повлияют в конечном счете на этот хаос. Люди будут присматриваться, что там на Востоке происходило. Россия географически огромная страна со страшной трагической историей. Сейчас боятся говорить, что большевизм – это фашизм. Книги вышли, но вслух еще не говорят. Но скоро начнут говорить. Поэтому, естественно, был интерес, когда у нас со смертью Сталина началась либерализация. Интерес был направлен на нашу страну. И слависты сегодня понимают, а мир продолжает жить своей буржуазной жизнью и многого не замечает, развязывая войны. Но все тоже грохнется. Пускай Владимира Соловьева почитают «Три разговора».