Райнер Рильке - Книга образов

что меня непрерывно томишь,

как ход колыбели;

Ты, что таишь от меня, что и ты

не спишь, обо мне мечтая;

что, если пытку такой красоты

не утоляя

сносить терпеливо?

На счастливых влюбленных взгляни:

только минет признанье, они

уже лгут боязливо.

С тобой я — один. Ты мелькаешь в неясных

узорах:

вот миг — это ты, а миг — и это лишь шорох,

лишь аромата пустая струя.

Ах, в объятьях моих я терял их немало,

только ты — ты вечно рождалась сначала,

я не коснулся тебя, оттого ты — моя.

Перевод А. Биска

Вы, от которых Суть

свой исполинский лик

отвернула, пусть кто-нибудь,

кто в судьбу вашу вник,

молится ночью, чтоб час

ваш, наконец, прошел,

легок или тяжел,

он все, что есть у вас.

Лаской рассечено

поле ваших волос,

ибо расточено

все, что вашим звалось.

Стук сердца — дурная весть,

вверенная дверям;

лучше не знать матерям,

что оно еще есть.

Одна средь черной листвы

луна пролагает путь,

как будто успели вы

к ней прильнуть.

Перевод В. Микушевича

Музыка: дух изваяний. А может быть:

тишь картин. Ты — язык, где кончается

речь. Ты времени

отвес на пути, где сердца погибают.

Чувства — к кому же? О! Ты странствие

чувств, но куда? — в пейзаж еле слышный.

Ты, музыка, чужеземка. Ты — выросший

из нас сердечный простор. То сокровенное,

что, нас превзойдя, рвется наружу:

священным прощаньем,

в час, когда нас нутро обстает

далью затверженной, изнанкой

воздуха:

чистой,

огромной

и уже нежилой.

Перевод С. Петрова

Музыка; статуй дыханье. Иль, может быть,-

молчанье картин. Язык, при котором

уж нет языка. Ты — время,

ставшее вертикально к биению сердца.

Ты — чувство — к кому? О, чувств превращенье —

во что? В ландшафты для слуха.

Ты — отчужденность, ты — выросшее за наши

пределы

пространство сердца. Заветное наше,

нас переросшее, из нас исторгшееся,

святое прощанье:

когда душевное нас окружает,

как привычная даль, как изнанка

воздуха:

так чисто,

огромно,

незаселимо.

Перевод Т. Сильман

Так я иду, все проще и все зрячей,

сквозь мир в его явленье непростом;

уже предметы, лиц своих не пряча,

зовут меня и молят об одном:

пусть мой язык, и дальше не коснея,

их жизни истолковывает суть,

пусть сердцу, как в темнице, все больнее —

мне будут дни и ночи все роднее,

и одиночества мне близок путь…

Как время, что на все кладет печать,

во всем участвуя, — с преображеньем

преображаться, с немотой — молчать,

а тем, кто чувствует, кто действует, — в их

рвенье

сочувствовать, содействовать и знать:

таков мой тяжкий, несказанный труд.

Но силы, что меня к нему толкнули,

так нежно к сердцу моему прильнули,

в глаза смиренью моему взглянули

и ввысь меня тихонько увлекут.

Перевод Т. Сильман

Театр на жизнь как будто не походит, -

действительность он как бы перерос,-

и все же снова чудо происходит:

и все-таки ответы на вопрос

нам слышатся о жизни и о смерти,-

о, мы доходим словно бы шутя

до сути их. Играющему верьте!

Он — женщина, он — демон, он — дитя…

И снова,

снова мы

в его сетях!..

Перевод Т. Сильман

I

О елей, стремящийся всплывать,

голубая дымка над кадилом,

лютня, приближенная к светилам,

молоко земли, существовать

не могущее без неба, голос

царства, выплакавшего звезду,

золотая, как высокий колос,

чистая, как образ твой в пруду.

Если нам, глухим и оглушенным,

родники расслышать нелегко,

как тебя глазам неискушенным

видеть? Как в игольное ушко,

я в тебя мой долгий взор вперяю;

зрячему ты в небе не чета,

но когда я зренье потеряю,

мне вернут его твои цвета.

II

Платьями для горестей заочных

ты не обделила учениц,

но себя у чашечек цветочных

отняла и у небесных птиц.

Без тебя осиротели дети,

и коровье вымя, и сычуг;

меньше стало нежности на свете,

только небо стало больше вдруг.

Нежный плод земного совершенства,

ягода сладчайшая земли,

вкусом восхищенного блаженства

на земле ты нас не обдели.

Ты ушла, а мы остались. Встречи

не дождаться здесь нам все равно;

подкрепи, утешь нас, как вино.

О виденьях быть не может речи.

Перевод В. Микушевича

Достигший вершины сердца. Глянь-ка вниз: как

он мал —

последний поселок слов; а выше —

но и он почти неприметен — последний

хуторок чувств. Ты теперь убедился?

Достигший вершины сердца. Ничего, кроме камней,

под руками. Но даже здесь кое-что

растет; над немым обрывом

поют, не ведая ни о чем, цветущие сорные травы.

А что же ведающий? Он сразу умолк,

и теперь он молчит, достигший вершины сердца.

Наверное, здесь прижился какой-нибудь горный

зверь

и в полной безопасности бродит или

стоит и смотрит. И огромная недосягаемая птица

кружит над вершиной всеотреченья. — Но

как беззащитен ты здесь — на самой вершине

сердца…

Перевод В. Летучего

Ты, загодя

утраченная и неявленная возлюбленная,

и не знаю, какая музыка тебе мила.

И не пытаюсь больше, когда грядущее

бушует, узнать тебя. Все образы во мне —

пейзаж, познаваемый издали,

города, колокольни, мосты и не-

жданный поворот дорог,

и мужество тех стран,

где некогда прорастали боги:

вздымается во мне

как символ тебя, уходящей прочь.

Ах, ты — сады,

ах, на них я смотрел

с надеждой. Открыто окно

на даче, и ты почти подошла

задумчиво ко мне. Я отыскал улочки,

по которым ты только что прошла,

и у зеркал в бакалейных лавочках

кружилась от тебя голова и испуганно

подавали мое слишком внезапное изображенье.

И, кто знает, не та ли птица

прозвучала в нас вчера

одна на весь вечер?

Перевод С. Петрова

Марине Цветаевой-Эфрон

О утраты вселенной, Марина, звездная россыпь!

Мы не умножим ее, куда мы ни кинься, к любому

в руки созвездью. А в общем-то, все сочтено.

Падая, тоже святого числа не уменьшить.

И исцеление нам есть в безнадежном прыжке.

Так неужели же все только смена того же,

сдвиг, никого не позвать и лишь где-то прибыток

родных?

Волны, Марина, мы море! Бездны, Марина,

мы небо.

Если земля — мы земля. С весною стократно

певучей,

с жавороночьей песней, в незримую вырвавшись

высь,

мы затянули, ликуя, а нас она превосходит,