Андрей Посняков - Вандал (сборник)

– Я полицейский, господа, – просто ответил Нгоно. – У событий всегда может быть много версий.

– Нгоно, вы что-то говорили про Пуант-дю-Ок? – встрепенулась Катя. – Знаете, мы с мужем планировали завтра посмотреть те места: мемориал, американское кладбище… Я смотрела в Интернете – весьма познавательно. А послезавтра поедем в Онфлер – музей Будена, да и сам городок – сказка. А по пути – Довиль, Трувиль – гостиница «Черные утесы»…

– Вот уж посмотрим – что там за кухня? – Александр усмехнулся: кулинария давно сделалась его хобби, иногда принося куда больше денег, чем основная профессия – каскадер.

Каскадер, хм… Что за профессия, прости господи! Ну, несолидно как-то матерому тридцатидвухлетнему мужику скакать сломя голову, на коне, стрелять, прыгать со скал, сражаться на мечах и саблях. Это в двадцать лет здорово, а уж когда после тридцати… да к тому же – семья. И супруга – не хухры-мухры, – а законная владелица трех пилорам, несмотря на всю свою молодость, управляющаяся со всем хозяйством жестко и хватко. А Саша что же, будет за сущие гроши на коньке пегом скакать да помахивать сабелькой? Вот уж дудки!

А потому, подумал-подумал – да и открыл ресторан. А еще – в ближайшем крупном поселке – столовую. Она там раньше всегда и была, да вот пришли крысиные девяностые… Открыл! Заново, можно сказать, выстроил – нанял персонал, сам все контролировал тщательно – чтоб и вкусно было, и дешево.

Народ – шофера, пилорамшики, сплавщики – повалил валом, благодарили, чуть ли не в пояс кланялись – видано ли дело, в наши-то времена дешевую рабочую столовку открыть? Для всех, не для всяких там гнусных снобов.

Катя, как родила, тоже загорелась – лично столовку проверила, перекрасить велела, старинные плакаты повесила – Брежнева и всех прочих, лозунги – «Слава великому советскому народу – строителю коммунизма» и «Пионер – всем ребятам пример». Саша поначалу хмурился – не переборщила бы женушка, – а потом махнул рукой, да и что говорить – по вечерам на «гламурный совок» полгородка съезжалось. Ну, для этих-то дешевых цен не держали – каждому свое.

А для пацанов из местных школ Александр клуб исторического фехтования организовал – все никак не мог забыть каскадерство, форму поддерживал. Вот так и жили – хорошо! К профессору вот, наконец, вырвались, он давно уж в гости звал, да Мишка маленький был.

Профессор спекся быстрей всех – ну, понятно, возраст. Поклевал носом да отправился спать, а за ним, чуть погодя – и Луи. Ну а Катя с Сашей, понятно – выспались, и теперь уходить в каюту не торопились… ну, разве что заняться неким приятным делом.

– Во сколько открывается мемориал в Пуант-дю-Ок? – пожелав ушедшим приятного сна, Катя повернулась к Нгоно.

– Точно не знаю, – пожал плечами тот. – Но когда вы проснетесь – он уж точно будет открыт. Некоторые, кстати, ходят на побережье, когда захотят.

– Клошары?

– Не только… еще и художники.

– Художники? – Катерина захлопала в ладоши. – У вас есть знакомые художники?

– Только один, – стажер скромно потупился. – И… гм… не совсем взрослый. Но вот, рисунок мне подарил… Хотите, покажу?

Нгоно вытащил из кейса плотный листок, протянул:

– Вот…

– Здорово! – сразу же заценила девушка. – Прямо как ранний Моне. Не совсем импрессионизм, но… где-то рядом. Где-то в манере барбизонская школы – Камиль Коро и прочие…

– Катька! Не ругайся, а? – Александр жалобно обхватил голову руками и застонал. – Школы какие-то… Коровы…

– Не коровы, а Коро! – Катя расхохоталась и ласково взъерошила мужу макушку. – Подожди, я еще тебя научу разбираться в живописи, не так уж это и сложно!

– Ну да, ну да, – покивал молодой человек. – Уж всяко не сложней, чем готовить… Оп!

Он вдруг осекся, внимательно вглядевшись в картину. «Не совсем взрослый» художник изобразил на ней вид со скалы на море: на переднем плане – колючая проволока, какие-то кусты, дальше – синее, в желто-оранжевых проблесках, море, над ним, в отдалении – красный параплан, нарисованный… нет, скорее – намеченный… одним смелым мазком… а внизу, под скалами какая-то зеленая нитка… луч!

– Что это? – негромко спросил Александр. – Нгоно, ты не спрашивал у художника?

– Он сказал, что все точно изобразил… и параплан, и садящееся солнце.

– А вот это вот, смотри… Это вот что такое?

– Это… гм… Может, просто краска пролилась?

– Может… а может – и не краска. Да что вам говорить – небось и сами помните.

Все замолчали… вспомнили Тунис, Средиземное море… и странное научно-исследовательское судно с внезапно вырвавшимся из его антенн изумрудно-зеленым лучом, после которого… После которого, собственно, все и очутились… там, в пятом веке!

– Так ты думаешь… – тихо прошептала Катя. – Тот парашютист тоже, как мы тогда…

Нгоно взволнованно потер руки:

– Этот парень, художник, сказал, что парашютист вдруг как-то внезапно исчез – вот только что был, и – сразу нету… Впрочем, я позвонил в комиссариат, вызвал наутро подмогу – глядишь, парашютист и отыщется.

– Очень бы хотелось, – Александр усмехнулся и разлил по бокалам остатки водки. – Мы с Катей тоже там завтра будем – очень уже хочется осмотреть панораму, сходить на кладбище…

– Ну, тогда там и увидимся, – рассмеялся стажер. – Правда, я буду не сам по себе, а с инспектором Мантину – это мой начальник, очень, я бы сказал – своеобразный человек.

«Своеобразный человек» оказался непрестанно изрыгающим проклятия господином в синих, вытертых джинсах и грязно-белом джемпере, коренастенький, круглолицый, с седыми кудрями и короткой шеей, он проявлял прямо-таки кипучую энергию: куда-то звонил, бегал, распоряжался, кричал…

– Гоно! Гоно! Чем вы там занимаетесь, черт побери?

Гоно – с ударением на последний слог – так здесь все называли Нгоно.

– Так мы тут измеряем…

– Я вижу, что измеряете – а какого черта? Ищите лучше следы! Во-он туда пробегитесь, к той вон, скале… ножками, ножками… Сторожа опросили? Нет? Так какого ж черта? И что, что тот дома! Мало ли что он там отдыхает. Вызвать! А не явится, так вломиться самим, да так, чтоб мало не показалось! Кинолог где? Как – у моря? Я вижу, что у моря. Что он там делает со своей собакой – по-моему, так прогуливается, разрази их дьявол, что-то этот неспешный променад не очень-то похож на работу. Сходите к нему, Гоно, поторопите – скажите, пусть к скалам идет и пошарит во-он в тех кусточках… Это что еще за троглодиты? Вижу, что туристы. Спрашиваю – какого черта они здесь делают? Какая, к собачьим чертям, панорама? Открыта уже… Так закройте ее в задницу! И быстро у меня! Жаловаться будут? Пускай! А ты, Гоно, запомни – не жалуются на тех, кто не работает. На меня вот постоянно жалуются… потому что я работаю, а не просиживаю штаны, как те бездельники в комиссариате, можете им, при случае, так и передать, да они и так знают мое о них мнение. Ну, что ты стоишь, как пень, господин стажер?! Иди живо, прогони туристов… И кинологу, кинологу не забудь сказать. О, это ж не собака! Это ж – крокодил! Чего она в воду-то полезла? Что ей делать в воде, что она, рыба? Гоно, ты здесь еще? А какого ж черта? Где постовые, постовые где? А, вот они, бездельники… А ну-ка, идите сюда, черти! Ну, что пялитесь? Живенько убрали отсюда туристов. Что? А, пускай потом жалуются – мы тут не в песочнице играем, а, между прочим, исчезновение человека расследуем… то есть, я имею в виду – ищем. Гоно!!! Я сказал – живо!