Андрей Бондаренко - Чукотский вестерн

Через сутки, когда цемент окончательно застыл, между столбами толстый канат старательно натянули: до того сильно натянули, что на ветру звенел канат – как струна гитарная.

Параллельно с установкой столбов плот знатный смастерили, двухъярусный.

Брёвна уложили на земле с разбежкой в тридцать сантиметров между ними, сверху короткие поперечные брёвнышки прикрепили – стальными костылями: по краям и по середине. На поперечные – опять продольные разместили, с прежней разбежкой. Теми же костылями окончательно скрепили конструкцию. На получившийся остов, вплотную друг к другу, наколотили толстых досок.

Славный плот получился, высокий, не достать злобным волнам Паляваам до расположенной на помосте поклажи.

Дальше всё пошло просто: к натянутому над рекой канату прикрепили свободно скользящий карабин, к нему – шнур тщательно выверенной длины, с другим карабином на конце, в брёвна плота вбили три надёжных скобы. Одну – посередине плота, к ней карабином закрепили шнур, соединяющий с натянутым над рекой канатом. Две другие – на носу и корме: к ним верёвки крепко привязали, за которые бравые солдаты тянули в процессе переправы. Надо плот переправить – солдаты на одном берегу за свою верёвку тянули, а те, которые на берегу противоположном, свою стравливали. И наоборот.

Настоящий паром получился, только с ручной тягой.

Нормальная придумка, действующая.

Двое суток груз с одного берега на другой переправляли.

– Зачем нам столько бензина? – потом поинтересовался Сизый, глядя на стройные ряды столитровых бочек.

– Отсталость технологического и технического развития современного общества, – охотно пояснил Ник. – Нужны передвижные дизельные станции, вырабатывающие электрическую энергию. А их нет пока. Поэтому приходится использовать бензиновые двигатели. Один двигатель преобразует энергию сгорания топлива во вращательную энергию бурового снаряда. Второй – работает на гидравлическую систему, даёт возможность насосам преобразовывать энергию гидравлического удара в силу, оказывающую давление на забой буровой скважины. Третий – запускает в действие специальный насос, помогающий освобождать буровую скважину от излишка шлама горных пород. Всё ясно?

Обиделся Лёха на такое заумное объяснение, презрительно сплюнул в сторону, долго потом на Ника дулся, не разговаривал.

Много полезных вещей с караваном прибыло: любимые папиросы «Беломорканал», опасная бритва – почти новая, помазок, соль, специи, сигнальные ракетницы, несколько браунингов. Не то чтобы Нику его винчестер надоел, просто тяжёлый он очень, теперь же можно позволить себе и налегке иногда прогуляться – с пистолетом в кармане.

Переправа – дело важное, конечно, но не конечное, не завершающее. До сгоревшей по осени буровой, где экспедиционный лагерь должен был по плану размещаться, ещё около двух с половиной километров оставалось.

Оленей и якутских лошадок переправили выше по течению реки через мелкие протоки и рукава, заново нагрузили животных, успешно прошли завершающую часть пути.

Вот, и идеально плоское, как поверхность обеденного стола венецианского дожа, нагорье, резко переходящее в пологий склон. В пятидесяти метрах от склона располагался чёрный остов сгоревшего бурового копра: конечная (а может быть, наоборот, начальная, кто знает?) точка маршрута.

Надо определяться, решения принимать, отдавать приказы.

– Я вот что думаю, – мягко посоветовал Эйвэ, словно понимая, что любые его советы после известных событий выглядят, по меньшей мере, подозрительными. – Якутские лошадки нам сейчас совсем не нужны, поэтому их можно обратно в Певек отправить. Кормить их надо, куруманник заготавливать. Хлопотное это дело, несколько человек задействовать придётся. И оленей здесь столько нельзя держать, – ягель в округе подъедят и разбегутся по тундре. Хлопоты опять. С солдатами – та же история: больно уж прожорливы, родимые, всё подряд метут, без ограничений и лимитов. Зачем нам тридцать стволов? Может – десятком обойдёмся? Припасы-то, они не бесконечны.

Послушал Ник Эйвэ, с Сизым посоветовался и принял решения серединные: подсказанные, с одной стороны, логикой, с другой – элементарной осторожностью.

Коней якутских, злобных и капризных, обратно в Певек отправил, в сопровождении пяти солдат. Остальных – двадцать пять служивых – на довольствие зачислил, хотя и прав был Эйвэ: прожорлива солдатская братия, словно евражки весенние, сурки тундровые. Оленей, почти всех, с чукчами вместе отпустил в тундру. Только два десятка и оставил – на прокорм тех же солдатиков. С двадцатью олешками Айна и одна справится, с лёгкостью элегантной.

Ник поручил Сизому заняться организацией лагеря – метрах в ста от осеннего пожарища. Сам же, прихватив с собой Эйвэ, чтобы был всегда перед глазами, а также пяток солдат, из тех, что постарше и посерьёзней, отправился изучать окрестности. На предмет безопасности, в первую очередь.

С военной точки зрения, лагерь разместился очень правильно: со всех сторон – главенствующие возвышенности, сопки то бишь. Как раз четыре таких, по числу сторон света и прихваченных с собой солдат, Ник визуально и зафиксировал. Осталось совсем ничего: окопаться на тех главенствующих высотах, выставить там посты, разработать графики смен на этих постах, пароли, сигналы тревоги. Быстро разобрались и с этим. Каждый из солдат, подразумевалось – командир мобильной группы, был закреплён за своей сопкой. Права и обязанности, цели и задачи, виды поощрений и мера ответственности, – всё Ник доходчиво объяснил подчинённым.

– Посты на высотах через час выставить! Менять через каждые двенадцать часов! – в завершении этого совещания скомандовал голосом, не терпящим возражений. – Вопросы есть? Разойтись! К обязанностям приступить! В случае чего – лично буду ржавыми пассатижами гениталии отрывать…

Припустили солдаты по направлению к лагерю, торопясь приступить к выполнению приказа нового командира. Строгого и въедливого командира.

– Давайте, товарищ Эйвэ, мы с вами тоже не будем времени напрасно терять, – предложил Ник, уже вошедший во вкус командирской должности. – Прямо сейчас и осмотрим этот склон, где кварцевая жила на поверхность выходит. Не возражаете?

Да, здорово изменился Эйвэ. В Певеке был компанейским парнем, нормальным языком разговаривал, без всякой официальщины. А тут всё пыжится, так и норовит, по поводу и без, по стойке смирно вытянуться, руку поднести к пилотке. Всё свою подчинённость подчеркивает. Обиделся на что-то? Вину за собой ощущает? Или просто понимает, что он кандидат номер один на роль предателя, и оттого форс держит?

Лагерь сторонкой обошли, перевалив через ближайшую сопку, прямо к сгоревшей буровой вышли, но – с противоположной от лагеря стороны.