Джованни Верга - Семья Малаволья

— Когда Меназия выйдет замуж, — отвечал ’Нтони, — дед отдаст нам комнату наверху.

— Я не привыкла жить в комнате наверху, как голуби, — обрезала его Барбара, так что даже собственный ее отец, оглядываясь по сторонам, чтобы его не услышали, говорил ’Нтони, когда они шли по уличке:

— Она будет вся в мать, Барбара, смотри, чтобы тебя не оседлали с самого начала, не то с тобой будет то же, что и со мной.

Однако кума Венера заявляла:

— Прежде чем моя дочь отправится спать на голубятню, надо знать, за кем останется дом, и я хочу посмотреть, чем кончится это дело с бобами.

Кончалось оно тем, что Пьедипапера на этот раз хотел, чтобы ему уплатили, чорт святой! Иванов день наступил, и Малаволья снова cтали поговаривать, чтобы дать денег в счет долга, потому что всех денег у них не было, и они надеялись сколотить всю сумму во время сбора оливок. Но ведь он же вырвал у себя изо рта эти сольди, и ему нечего было есть, как бог свят! Не мог же он питаться ветром до сбора оливок!

— Мне очень жаль, хозяин ’Нтони, — сказал он ему, — но что вы хотите? Мне приходится оберегать свои интересы. Святой Иосиф сначала сам бы побрился, а потом уже стал бы брить других.

— Скоро исполнится год, — добавлял дядюшка Крочифиссо, когда мог с глазу на глаз поговорить с кумом Тино, — а нет ни крошки дохода — этих двухсот лир едва хватило на оплату издержек. Увидите, что во время сбора оливок они скажут вам подождать до рождества, а потом — до пасхи. Так люди и разоряются. Но я заработал свое добро в поте лица. Теперь один — в раю, другой хочет жениться на Цуппиде; они не могут больше плавать на своей дырявой лодке и стараются выдать замуж девушку. Они только и думают, что о женитьбах; бесятся, как моя племянница Оса. Теперь, когда Мена выходит замуж, вы увидите, что кум Моска вернется сюда, чтобы захватить участок Осы.

В заключение они принялись за адвоката, который, прежде чем послать судебного исполнителя, без конца писал свои бумаги.

— Это, наверное, хозяин ’Нтони просил его не торопиться, — заявлял Пьедипапера, — за ротоло [41] Вес почти трех фунтов. рыбы купишь десять адвокатов.

На этот раз он серьезно взялся за Малаволья, потому что Цуппида пошла и сняла вещи кумы Грации с края прачечного плота и положила там свои: это такое нахальство, которое прямо выводило из себя! Цуппида позволяла себе так поступать потому, что у нее за спиной этот дурак ’Нтони Малаволья, который притворяется, будто ему все нипочем. Шайка стерв — эти Малаволья, и глядеть-то противно в их свиные рыла, а эта другая свинья, дон Джаммарья, еще тоже прямо на лоб к нему лезет с Малаволья.

Тогда потоком полились гербовые бумаги, и Пьедипапера говорил, что адвокат, вероятно, остался недоволен подарком хозяина ’Нтони, который хотел его подкупить, и это доказывало, какой они скупой породы; вот и надейся на их обещания уплатить! Хозяин ’Нтони снова побежал к секретарю и адвокату Сципиону, но они смеялись ему в Лицо и говорили, что, «коль дурак, так оставайся дома», что нельзя было позволять снохе прикладывать руку: «что посеешь, то и пожнешь». «Дело плохое падать, чтобы звать потом на подмогу!».

— Послушайте меня, — посоветовал ему дон Сильвестро, — лучше отдайте ему дом, а то на судебные издержки уйдут и «Благодать», и самые волосы с вашей головы; вы только теряете рабочие дни, бегая к адвокату.

— Если вы добром отдадите дом, — говорил ему Пьедипапера, — мы вам оставим «Благодать», так что вы всегда сможете заработать себе на хлеб и останетесь хозяевами, и не явится к вам судебный исполнитель с гербовой бумагой.

Кум Тино был человек не злой и разговаривал с хозяином ’Нтони так, точно дело его самого не касалось, обнимал его за шею рукой и говорил ему:

— Извините меня, друг мой, мне неприятнее, чем вам, гнать вас вон из вашего дома, но что поделаешь! Я человек бедный; эти пятьсот лир вырваны у меня прямо из горла, и, право, святому Иосифу легче было бы побриться! Будь я так богат, как дядя Крочифиссо, я бы вам даже и не заикнулся про это, по совести говорю.

У бедного старика нехватало духу сказать снохе, что они должны добровольно покинуть дом у кизилевого дерева, прожив в нем столько времени, и казалось, будто приходится покидать родные места, переселяться из отечества, или уходить, как те, что ушли, собираясь вернуться, и не вернулись больше; вот еще стоит кровать Луки, а вот гвоздь, на который Бастьянаццо вешал куртку. Но в конце концов надо было •убираться со всем этим жалким скарбом и сдвигать все это с места, а каждая вещь оставляла след там, где стояла, и дом без всего этого уже не казался прежним. Вещи переносили в домишко, который наняли у мясника, ночью, как будто в округе не было известно, что дом у кизилевого дерева принадлежит уже Пьедипапера, и что они должны были его очистить; но, по крайней мере, никто не видел их с вещами на собственном горбу!

Когда старик вырывал гвоздь или выносил из угла скамейку, которая обычно стояла в доме на этом месте, он покачивал головой. Потом, чтобы немного передохнуть, опустились на соломенные тюфяки, сложенные в кучу посреди комнаты, и оглядывались по сторонам, не забыли ли чего; затем дед быстро поднялся и вышел во двор, на свежий воздух.

Но и там повсюду была разбросана солома, черепки посуды, битые бутылки, в одном углу росло кизилевое дерево, а над входом была покрытая листьями виноградная лоза.

— Идемте отсюда! — сказал он. — Идемте отсюда, дети! Все равно, сегодня или завтра... и не трогался с места.

Маруцца смотрела на дворовую калитку, из которой вышли Лука и Бастьянаццо, и на уличку, по которой сын ее ушел с засученными брюками, когда лил дождь, и она уже больше не видела его под клеенчатым зонтиком. Закрыто и окно у кума Альфио Моска, и виноградная лоза так свисает с дворовой ограды, что прохожий задевает за нее. Каждому было на что посмотреть в этом доме, и старик, уходя, тайком положил руку на разбитую дверь, про которую дядя Крочифиссо сказал, что тут нужно было бы парочку гвоздей и порядочный кусок дерева.

Дядюшка Крочифиссо пришел взглянуть вместе с Пьедипапера, и они громко разговаривали в пустых комнатах, где слова раздавались, точно в церкви. Кум Тино не мог питаться так долго одним воздухом и был принужден перепродать все дядюшке Крочифиссо, чтобы вернуть свои деньги.

— Что вы хотите, кум Малаволья? — говорил он, охватывая рукой его шею. — Вы знаете, что я человек бедный и пятьсот лир мне нужны. Если бы вы были богаты, я бы продал дом вам.

Но хозяин ’Нтони не мог перенести этого и разгуливать так по дому с рукой Пьедипапера на шее.

Теперь дядюшка Крочифиссо пришел со столяром и с каменщиком и со всякого сорта людьми, которые расхаживали по комнатам, точно они были на площади, и говорили: