Эгнате Ниношвили - Гогия Уйшвили

— Ха-ха-ха!.. Я говорю тебе, что тебя с лица земли сотрут, а ты все про свой Новый год твердишь! Кончай скорее, давай нам, что полагается, а то добром не пройдет твой Новый год…

Гогия опешил. С минуту он стоял молча, словно лишился речи.

— Чего ты тянешь? Давай скорее. Нам надо и к другим поспеть! — повторил староста. — Иване, побойся бога, клянусь тебе, нет у меня ничего, — почти плача просил Гогия.

Сопровождавшие старосту стали терять терпение.

— Что вы так много болтаете! — воскликнул один, — Не дает своей волей, силой отберем!

И они двинулись в дом.

Гогия стал в дверях.

— Разбойничать вы пришли сюда что ли?.. — закричал Гогия. — Собаку мою убили, теперь дом хотите разграбить!.. Я вам задам!

Он ударил рукой в грудь казака, первым переступившего порог.

Казак пошатнулся, оступился и повалился назад. Гогия хотел схватить со стены ружье, чтобы защищаться. Но не успел протянуть руку, как на голову его посыпались удары сабельных ножен.

— Горе мне! — крикнул он и упал.

Кровь хлынула из треснувшей на голове кожи, и чернильно-черные волосы Гогии мгновенно превратились в красный колтун.

Марине стояла за дверью и видела все. Она вскрикнула и выскочила на двор.

— Убили его, помогите!

Она бросилась к старосте, чтобы своими ногтями выцарапать ему глаза. Но несчастную женщину перехватили казаки. Один из них, сильно выпивший, обнял ее. Лицо у Марине было еще молодое, красивое, и он принялся целовать ее. Марине кричала, отбивалась, молила и небо в землю о помощи, но помощи не было ниоткуда. Одни из ребят плакали, другие попрятались. На крик сбежались соседи, но каждый боялся за себя, за свою шкуру, и никто не вмешивался. Не прошло и получаса после этого события, как Гогию, связанного веревкой, вели к начальнику. За ними шли нагруженные новогодним боровом в курами крестьяне. Далеко позади бежала плачущая и причитающая Марине.

По правде говоря, старосте не хотелось уводить Гогии. Налог был взыскан, Гогия избит, и староста чувствовал себя удовлетворенным. Но друзья старосты на этот раз не послушались его.

— Он оказал сопротивление властям! Он полез в драку! И он должен понести примерное наказание! — говорили казаки, нагайками подгоняя Гогию. Один из соседей Гогии, пожилой крестьянин, попытался было попросить старосту и казаков освободить его, но казаки пригрозили ему нагайкой, и он умолк.

На открытом поле стоял большой дом, крытый дранью. Это было присутствие или, как называли его местные жители, «канцелярия». За несколько дней до наступления Нового года прибыли сюда в гости начальник уезда, полицейские приставы и казаки.

Незваные гости явились, потому что власти обвиняли общину села А-и в том, что она недостаточно ретиво преследует разбойников. Через несколько часов после их приезда вся деревня была оповещена о том, что к ним снова поставили «экуцию». Ужас охватил все население. По прошлому году они знали вкус этой «экуции». В прошлом году такая же «экуция» разграбила всю деревню. Пострадавшие не успели еще оправиться, а их уж снова ждала та же участь.

Начальник разбил казаков на отряды, и часть из них поставил в дома к тем, кого подозревали в укрывании разбойников, а часть — к тем, кто находился в каком-нибудь родстве с разбойниками. Сам начальник, становые и сопровождающие их лица пока оставались жить в сельской канцелярии. Уездный начальник, отдав соответствующие распоряжения и расставив людей, должен был через несколько дней вернуться обратно в уездный город. Остальные собирались жить на постое у сельского населения до тех пор, пока не поймают разбойников.

Начиная с того дня, как пожаловал уездный начальник, каждый день с утра до вечера перед канцелярией толпился народ: одни несли продукты для начальника и его свиты, другие тащили дрова, третьи — сено, кукурузу для казачьих коней. Иные вносили деньги на содержание «экуции» и упрашивали сельского писаря и старшину выдать им квитанцию, чтобы не пришлось платить во второй раз.

Начальник уезда, так часто наезжающий в села со своими казаками для того, чтобы изловить разбойников, но ни разу не сумевший их поймать, пребывал в дурном расположении духа. По указанию сельского писаря и старшины он вызывал к себе «подозрительных» или «замеченных» лиц, одних запирал в кутузку, на других розгами вымещал злобу. Особенно злился начальник на то, что за время его пребывания здесь еще двое юношей сбежали в разбойники.

— Нет, бунт хотят устроить, бунт! Пока шкуру с них не спущу, ничего не выйдет! — кричал он в гневе.

К полудню староста и казаки дошли до канцелярии и доставили туда связанного Гогию Уйшвили.

— Старшина, выслушай меня! — закричал Гогия, как только подошли к канцелярии. — Разорили меня, с лица земли снесли мое хозяйство, избили меня! Защити, если у тебя есть закон, защити, а то на твоих глазах я покончу с собой!

Но староста и казаки обвиняли Гогию Уйшвили в сопротивлении распоряжению властей и в оскорблении действием казаков.

— Тише, тише ты, начальник не узнал бы! — зашикали на Гогию люди.

— Я и хочу, чтобы он услышал. Если он начальник и судья наш, пусть защитит меня от несправедливости! — кричал Гогия еще громче.

Старшина не успел еще распорядиться, как начальник, услышав крики Гогии, сам вышел на балкон.

— Кто такой этот крестьянин?

— Он против начальства, ваше благородие! Отказывается платить нам на расходы, — ответил один из казаков начальнику.

— Защитите меня, ваша милость! — закричал Гогия. — Они меня разорили под Новый год, по миру пустили, да еще избили меня, православного человека! Вот, ваша милость, смотрите! Чего им надо от меня? За что разбили мне голову? — взывал Гогия к начальнику, показывая ему свои окровавленные волосы.

— Он дрался с нами, ваше благородие, ударил нас оскорблял всячески и хотел даже стрелять в нас из ружья! — вмешался казак. — Вот этот все видел и знает. И казак указал на старосту.

Староста смутился, в нем, видно, заговорила совесть. Но из страха перед казаками он сразу предал Гогию.

— Все, что говорят казаки, сущая правда. Он не хотел платить! — подтвердил староста.

— Подведите его ко мне поближе! — приказал начальник.

Гогию подвели.

— Кто тебя научил итти против начальства? Кто тебе позволил бить моих солдат?.. — грозно спросил Гогию начальник.

— Ваша милость, я не бил. Это они пустили меня по миру и избили меня! — дрожащим голосом ответил Гогия, бледнея от страха.

Больше ничего не удалось сказать ему в свое оправдание. Нагайка начальника заставила его замолчать.

— Ах, ты, сукин сын! Бунтовать вздумал! А-а!.. Знаю я вас, что вы за люди! Дайте срок, шкуру с вас спущу — поодиночке со всех!.. Отучишься! Больше не полезешь! — кричал разоренный начальник, с пеной у рта бегая по балкону.