Герман Вук - Городской мальчик

Старший вожатый замялся. Мальчики слушали затаив дыхание.

– Разрешите, дядя Сэнди! – выкрикнул вдруг Герби с передней скамейки. – Пусть попробует.

С лица дяди Сэнди медленно сползла маска досады, и на ее месте так же медленно – впору услыхать скрежет шестерен – появилось выражение дьявольского ехидства.

– Отчего ж, пожалуйста, – согласился он, хмыкая и щурясь. – Сделай одолжение, Силач. Клифф, отдай коня.

Мальчик спешился, передал поводья дяде Силачу и поспешил в сторону. На миг взгляды старшего вожатого «Пенобскота» и Умного Сэма встретились. И от того, что увидел дядя Силач, его слегка передернуло.

– Отойду-ка я с ним подальше от детей, Тилли, – сказал он и вывел покорное животное на середину поля.

Гость из «Пенобскота» изящно вскочил в седло и едва прильнул бедрами к лошадиной шкуре, как голова Умного Сэма упала к земле и он начал щипать траву. Высокий, здоровенный всадник обомлел, и в рядах «Маниту» раздались смешки. В следующее мгновение голову Умного Сэма вздернуло кверху таким рывком, что она чуть было не оторвалась от шеи.

– Но-о, не балуй! – Силач с размаху ударил пятками по лошадиным бокам. – Пшел, коняга.

Умный Сэм обернулся и пытливо взглянул на седока. Потом ухватил зубами его правую спортивную туфлю, сорвал с ноги и бросил наземь.

«Маниту» возликовал.

Тетя Тилли возопила:

– Силач, берегись! У него зверский характер.

Силач бросил на нее презрительный взгляд, шлепнул коня по боку так, что эхо в горах отозвалось, точно пистолетным выстрелом, и трижды рванул конскую голову до отказа вверх.

– Да пшел, говорю!

Умный Сэм пошел – на свой, особый манер. Он принялся как бы кружиться в вальсе задом наперед и все пятился и пятился. Пока всадник бранился, натягивал поводья и дубасил его кулаками и пятками, конь описал два круга, а после попятился на грубую проволочную сетку, огораживающую «дом». Воспитанники «Маниту» катались по траве, умирая от хохота. Пенобскотовцы присмирели. Тетя Тилли, вся в слезах, умоляла кого-нибудь прийти на помощь наезднику, но на нее не обращали внимания и даже не заметили, как на лице у нее вновь появились продольные бороздки веснушек.

Наконец Умный Сэм оставил попытки свалить седока с седла. Он прогарцевал боком на середину поля, принял позу, которую не назовешь иначе, как стойка на голове, и издал несколько скрипучих, лязгающих звуков. Когда конь в третий раз взбрыкнул задними ногами, дядя Силач сдался и свалился на землю почти в том же месте, где сел в седло. Умный Сэм сразу перестал кривляться и вернулся к еде. Силач поднялся на ноги, недовольно отряхнул с себя пыль и возвратился к своим воспитанникам, пропустив мимо ушей встревоженный зов тети Тилли: «Силач, Силач, ты не ушибся?»

Мальчишки «Маниту» в едином порыве, без указки запевалы, отблагодарили Умного Сэма таким громким «Хрю-хрю, гав-гав», какого здесь еще не слыхивали.

Клифф подбежал к коню, вспрыгнул в седло и под ликующие возгласы поскакал в сторону столовых. Пенобскотовцы побили «Маниту» в одном виде состязаний, зато в другом – им утерли нос. Счет побед сравнялся.

Затем был роскошный обед. Обычно, если не считать выходных, когда в «Маниту» съезжались родители, в обед кормили жарким неопределенного происхождения, либо ломтиками копченой говядины в белом соусе, либо омлетом по-испански, – пожалуй, сытно, но блюда эти рождались из компромисса между бухгалтерской книгой и поваренной, а не из желания доставить удовольствие. Однако нынче подали индейку, свежую кукурузу и арбуз. Когда соревнования проводились на поле «Пенобскота», в тамошнем меню тоже происходили изменения к лучшему. Возможно, владельцы лагерей надеялись таким образом тактично переманить клиентуру, хотя особого старания перещеголять друг друга они не выказывали. Дети, как правило, попадались на удочку и верили, что соперников кормят вкуснее, но это лишь еще более ожесточало их как по отношению к чужому лагерю, так и к собственному. Многие, проведя лето под крылом Гаусса, изменяли лагерю «Маниту», но только не в пользу «Пенобскота», а среди воспитанников Гаусса не было ни одного бывшего пенобскотовца. Это была, вероятно, единственная пустая трата денег, которую допускал хозяин лагеря, и он с надеждой продолжал терпеть убыток из года в год.

После обеда объявили тихий час, во время которого никто не спал. У всех мысли были заняты предстоящим баскетбольным матчем. Пенобскотовцы лежали под деревьями, смакуя бейсбольную расправу и предвкушая новую победу. Среди обитателей «Маниту» царило уныние. Мистер Гаусс навестил в лазарете Йиши Гейблсона, желая выяснить, нет ли хоть призрачного шанса на его участие в игре. Когда директора увидели входящим в медпункт, лагерь озарился проблеском надежды. Как обычно в таких случаях, надежда не замедлила породить слух. Преступив запреты тихого часа, одинокий воспитанник из младшей группы пробежал вприпрыжку по безлюдной Общей улице с криком: «Йиши поправляется! Йиши будет играть!»

Все поверили малышу. Ребята повскакали с кроватей и с шумом и плясками высыпали из хижин на Общую улицу. Дядя Сэнди ринулся вон из своей палатки и одним свистком разогнал участников карнавала. Но мальчишки просто отступили в хижины и там продолжался разгул: они перескакивали с кровати на кровать, качались на стропилах и обнимали друг друга. Мистер Гаусс поспешно вышел из лазарета и переговорил со старшим вожатым, сердито озиравшимся посреди пустой улицы. Тот дал еще один свисток и прокричал в мегафон: «Объявление!» Шум разом стих, будто щелкнули выключателем. Мальчики замерли – кто на одной ноге, кто на стропилах – в напряженном ожидании.

– Ваше недостойное поведение вознаграждено по заслугам. Сейчас мистер Гаусс сказал мне, что Йиши нездоров и играть не будет. А теперь марш по койкам, и чтобы ни звука! Идет тихий час.

Приказ соблюдать тишину был излишним. Подавленные мальчишки тяжело рухнули на кровати и провели остаток часа в глубокой тоске. Герби, плясавший и шумевший не меньше остальных, зарылся лицом в подушку. Честь лагеря «Маниту», этого жалкого, хилого детища, произведенного на свет беднягой Гауссом лишь затем, чтобы пополнять скудное жалованье школьного директора, стала для Герби Букбайндера не менее важной, чем собственная судьба.

Как ни странно, баскетбольный матч начался упорной, ожесточенной борьбой, в которой всех на площадке затмил Ленни Кригер. Он играл с неистовым бесстрашием. Мелькая среди соперников на голову выше его, изворачиваясь, продираясь, прыгая на мяч, точно дикий звереныш, и выцарапывая его из рук противника, Ленни на протяжении трех захватывающих периодов чуть ли не в одиночку поддерживал равный счет. Уже казалось, он один сумеет добыть победу. Раз за разом его удачные броски вызывали рев зрителей.