Исаак Башевис-Зингер - Люблинский штукарь

— Поехали вместе.

— А ты возьмешь?

— Возьму. И даже платить буду.

— А что скажет моя Ента? Когда у человека дети, он птица несвободная… Ты будешь смеяться, но без них я сойду с ума. Стоит мне уехать на пару дней, и я не нахожу себе места. Можешь ты такое представить?

— Я могу представить всё.

— Человек же привыкает! Это как взять веревку и себя связать.

— А что ты сделаешь, если Ента поступит, как твоя кацапка?

Шмуль в момент помрачнел:

— Придушу, чтоб я так был здоров!

Он схватил кружку и залпом выпил, словно бы желая подавить испуг и ярость, вызванные Яшиными словами. Яша, тот стал отпивать пиво маленькими глоточками. «Все хотят, — думал он, — чтобы своя была верная, а чужая — добрая. Но как такого достичь? Нигде ведь не сказано…»

С некоторых пор Яша был озабочен похожей загвоздкой и целыми днями ломал голову. Он и так был склонен к размышлениям, фантазиям и домыслам, но с тех пор как началась история с Эмилией, его мысли вовсе смешались. Яша буквально превратился в философа. Нет чтобы просто пить пиво, он смаковал языком, деснами, нёбом его горьковатость. Немало за жизнь покуролесив, Яша умудрился перебывать во всевозможных трясинах и омутах, однако дом и семья были для него святы. Всем девкам и шиксам Яша сразу говорил, что женат и семью разрушать не собирается. Ради же Эмилии приходилось жертвовать всем — домом, верой, но и этого было недостаточно. Еще требовались деньги. И немалые. А где их взять? Украсть?.. «Нет, с этим пора кончать, — сказал себе Яша, — и чем раньше, тем лучше!..»

Шмуль стал подкручивать усы, послюнив, чтоб стояли торчком, их кончики.

— А что с Магдой? — спросил он.

Яша очнулся.

— Что может быть? Все то же.

— Ее мать жива?

— Жива.

— Ты чему-нибудь научил Магду?

— Научил.

— Чему?

— Вертеть ногами бочку и крутить сальто.

— И всё?

— И всё.

— Мне показывали варшавскую газету. Там было насчет твоей персоны. Хо-хо! Тебя сравнивают с фокусником, который выступал перед Наполеоном Третьим. Представляю, какой обман зрения ты людям устраиваешь!

Яша поморщился. Он не любил всести разговоры о своих делах и, какой-то миг поколебавшись, решил было не отвечать, но громко сказал:

— Я никого не обманываю.

— Ты глотаешь шпаги на самом деле?

— На самом деле.

— Расскажи своей бабушке.

— Дурак набитый, как можно обмануть глаза? — возмутился Яша. — Услыхал где-то про обман зрения и повторяешь. Что значит обман зрения? Шпага входит в глотку, а не в карман жилетки.

— Железо идет тебе в горло?

— Сперва в горло, потом в желудок.

— И ты живой?

— Пока да.

— Яша, не проси, чтоб я в это поверил.

— А мне какое дело, во что ты веришь!..

Яша решил, что с него довольно. Ему вдруг стало ясно, что Шмуль — человек заурядный и своей головой думает мало. «Они собственным глазам не доверяют», — размышлял он с досадой. Что же касается Енты, жены Шмуля, он знал о ней такое, от чего бы этот дурень сошел с ума. Что ж, все что-то скрывают. У всех тайны. Узнай, скажем, люди, что происходит с ним, Яшей, его давно бы упрятали в сумасшедший дом.

Опускались сумерки. За городом было еще светло, но в улочках меж домов уже стемнело. В лавках зажигали свечи, масляные и керосиновые лампы. В долгополых лапсердаках и грубых сапогах шли к вечерней молитве бородатые евреи. Появился молодой серпик — луна месяца Сивана. Хотя солнце целый день пригревало, на улицах не просохли предпасхальные лужи. По сточным канавкам текла вонючая вода. Пахло навозом и парным молоком. Изо всех труб шел дым; в каждой кухне пылал огонь. Хозяйки готовили ужин — бульон с гречкой, мясное с гречкой. Яша попрощался со Шмулем и направился домой. В мире повсюду аж кипело. Каждый день варшавские газеты писали о войнах, революциях и кризисах. Из деревень изгоняли евреев, и многие поэтому уезжали в Америку. Люблин, однако, оставался в ненарушимой безмятежности. Некоторые здешние синагоги стояли со времен Хмельницкого. На кладбищах покоились раввины, составители комментариев, законоучители и святые — каждый под своим камнем или охелом. Не отказались в Люблине и от исстари заведенных порядков: женщины занимались торговлей, мужчины постигали Писание.

До праздника Швуэс оставались считанные дни, но мальчишки в хедерах уже налепили на окна рисунки и вычинанки [2] Вычинанки — узорно вырезанные из бумаги орнаменты или картинки ( польск. ). из бумаги, а на подоконниках расставили птичек из пустой яичной скорлупы и теста. Дома в честь дня дарования Торы украшали листья и ветки, привозимые крестьянами из деревень.

Яша заглянул в дверь какой-то синагоги. Шла вечерняя молитва, и как раз говорились тихие Восемнадцать Славословий. Евреи, служившие своему Создателю круглый год, били себя в грудь: «согрешили…», «виновны…». Одни воздевали к небесам руку, другие закатывали глаза. Старик в лапсердаке и высокой шапке, надетой поверх двух ермолок: одной сдвинутой ближе ко лбу, другой — к затылку, взяв в горсть белую бороду, всхлипывал. По стенам в дрожащем свете единственного в подсвечнике поминального огня ходили тени. Яша постоял какое-то время в дверях, вдыхая мешанину запахов — воска, жира и чего-то прогорклого синагогального, знакомого с детства. Евреи — сколько их было — обращались к Господу, которого никто из присутствующих никогда не видел. И хотя Он насылал на них напасти, нужду, голод, погромы, молящиеся именовали Его милосердным и достохвалимым, а себя избранным Его народом. Яша всегда удивлялся столь неколебимой вере.

Он немного постоял, а потом пошел дальше. Фонарщик длинным шестом зажигал газовые фонари, но от этого не делалось светлей. Казалось, им недостает света осветить самих себя. Было непонятно, зачем открыты лавки, если не видать покупателей. Лавочницы в платках на бритых головах вязали мужьям носки или шили одежки и рубашечки внукам. Яша знал всех. Выдаваемые замуж в четырнадцать-пятнадцать, они к тридцати становились бабками. Пришедшая прежде времени старость коверкала лица, лишала зубов, наделяя всех этих женщин старушечьим добродушием и умильностью.

Яша, хотя он, как его отец и дед, здесь родился, был всему этому чужд, но не потому, что отошел от еврейства, а потому, что ощущал себя чужим повсюду: и тут, и в Варшаве, среди евреев и неевреев. Все были у себя дома, он оставался скитальцем. У всех были дети и дети детей — он никого после себя не оставит. У всех был Бог, праведники и наставники, у него же — сплошь сомненья. Все готовились после кончины попасть в рай, он, исполненный страха, — в юдоль смерти. Что там, на той стороне? Есть ли душа? Что с ней бывает, когда она расстается с телом? С детства он был наслышан о дибуках, духах, вурдалаках и прочей чертовщине. С ним тоже приключалось много такого, чего так просто не истолковать. Но что из того? И он все больше бывал растерян и замыкался в себе. Силы и страсти, мятущиеся в его душе, повергали Яшу в замешательство.