Эдуард Тополь - Любожид

По случаю весны и поступившего в продажу чешского пива под линялым трепыхающимся тентом пивного бара в парке «Сокольники» было многолюдно. Очередь пожилых и молодых мужчин, разбавленная некоторым количеством женщин, теснилась у стойки, за которой две толстухи-продавщицы подставляли пивные кружки под тугие пивные струи. Кружки не успевали заполняться и до половины, как пена уже лилась через край, и продавщицы тут же вручали их покупателям. А когда кто-то протестовал или просил долить пиво повыше, продавщицы зыркали на него наглыми глазами:

– Ты еще повыступай тут, так совсем не получишь! Следующий! Кто без сдачи? – и сбрасывали в ящик мокрые деньги. Отсчитывать сдачу им было некогда, да люди и не просили.

Стараясь не расплескать не только пиво, но и эту драгоценную пену, люди уносили от стойки сразу по шесть – восемь кружек, рыская глазами в поисках свободных столиков и своих корешей. А те, кому не удалось занять столик, располагались возле бара – на земле, подстелив газетку, служебные документы или портфельчик…

Но Кольцову и Герцианову повезло – они пришли сюда еще до открытия и заняли самый дальний, угловой столик. Приняв, как положено, по «стакану» из принесенной с собой бутылки «Московской» и разморенные весенним солнцем, Герцианов и Кольцов потягивали теперь темное теплое пиво «Сенатор» и обсуждали главную русско-еврейскую проблему 1978 года: ехать или не ехать? Ефим Герцианов, шестидесятилетний актер, когда-то, лет сорок назад, сыгравший в кино юного Ленина, но больше известный по эстраде и десятку комедийных телефильмов, чуть сдвинул на столе дюжину пустых кружек, нагнулся и достал из стоявшего у него в ногах портфеля очередную ржавую тараньку.

– Понимаешь, старичок… – сказал он Кольцову, хотя Кольцов был в два раза младше его. – Я тут недавно в очереди стоял. За сливами. Большая очередь, человек двести. Час стою, читаю себе Камю. Потом замечаю, что очередь не движется. Пошел вперед выяснить, в чем дело. А оказывается, продавщица-курва две минуты работает, а потом уходит на полчаса, лясы по телефону точит. А очередь стоит и молчит. Как рабы… – Герцианов постучал таранькой по мокрому от пива столику и стал разминать ее на ребре стола. – Ну, я вмешался. Говорю продавщице: «Какое, говорю, вы имеете право с рабочего места уходить?» И что ты думаешь? Чуть по морде не схлопотал – не от нее, а от очереди! Клянусь, вся очередь на меня же и кинулась: «Не нравятся наши порядки – езжай в свой Израиль!» И так – везде. Понимаешь?

Сухая, как кирпич, таранька плохо поддавалась его прокуренным пальцам, но у Герцианова был опыт в этом деле, и он не сдавался.

– Что бы я тут ни делал – я все равно чужой, – продолжал он. – Если я говорю русскому народу, в какое дерьмо он влез с этой советской властью, – этот народ меня же и начинает ненавидеть. За то, что я, жид, это говорю. А когда показываю доброту русской души, все равно плохо: подлизываюсь, значит, жопу лижу Старшему Брату. И никто не понимает, что вся советская власть держится на этой проклятой доброте русского народа! Уж лучше б вы злыми были! – Герцианов расщепил наконец тараньку надвое и протянул одну щепу своему зятю: – Держи.

– Может, и мне уехать? Послать все на хер, а? – спросил Кольцов, отхлебнув пива. – Хлопнуть дверью так, чтобы гул пошел…

Герцианов знал, какой гул Кольцов имел в виду. «Известный советский режиссер Виктор Кольцов, лауреат Каннского фестиваля, отказался от предложения Кремля делать фильм о Ленине и, находясь в Париже, попросил политического убежища!» – такое сообщение все газеты мира вынесли бы на первую страницу.

– Нет, тебе нельзя уезжать, – сказал Герцианов, замочив таранькину щепу в пиве и деликатно покусывая ее передними зубами. – Если бы я был русским, я бы не уехал. Никогда!

– Так что ж мне – о Ленине фильм делать?

– Отмажешься как-нибудь! – отмахнулся Герцианов и вернулся к своей прежней теме. – Ведь у вас что происходит? У вас идет борьба за русский народ. Между тобой и Сусловым. Между Тарковским и Андроповым. Между Любимовым и Брежневым. Вы тянете народ в одну сторону, они – в другую. Вы говорите народу про душу, про совесть, про милосердие, про христианство, а они – про соцобязательства и производительность труда. И каждый раз, когда они выбрасывают вас за границу – сегодня Солженицына, завтра Тарковского, послезавтра тебя, – они выигрывают не просто свой покой, нет. Они отыгрывают у вас народ. Нет, если бы я был русским, я бы им не уехал!

– Им не уехал! – передразнил Кольцов еврейскую интонацию Герцианова.

– Ага, именно это я и хотел сказать! Из-за границы вы свой народ достать не можете – ни Тарковский, ни Солженицын. Они оба, как у нас говорят, стали отсохшей веткой. А народ оставили Брежневу и Андропову.

– Тебе легко рассуждать, отъезжаючи…

Герцианов посмотрел на Кольцова своими маленькими карими глазками, допил пиво из кружки.

– Мудак ты, – сказал он огорченно. – Русский ты мудила, вот кто! Ничего не понимаешь! – Он потер ладонью свои небритые щеки и закурил «Яву» – кислую сигарету без фильтра. – Во-первых, никуда я не уезжаю, я в отказе. Это раз. А во-вторых… Думаешь, у меня нет чувств к России? Или я Лермонтова хуже тебя понимаю? Или внуков своих не люблю? Или не знаю, что лучше русских баб нет и не может быть в мире женщин? – Он снова нагнулся к своему портфелю, вытащил два граненых стакана и бутылку «Московской», в которой было еще до половины. Но Кольцов остановил его:

– Подожди. Куда ты гонишь?

– Как скажешь… – Герцианов спрятал бутылку и стаканы.

– Я, чтоб ты знал, еще вполне скважину бью, и у меня жена на двадцать шесть лет моложе! И не из-за Лира я уезжаю! Эта очередь за сливами меня выталкивает. Но ты никогда не поймешь, что это такое – быть чужим у себя же на родине. Это шекспировская тема, старик! А Лира… Лира я на Бродвее сыграю!

– На каком языке? – спросил Кольцов. – Do you speak English?

– Heважно! – хмельно отмахнулся Герцианов. – Искусство интернационально! Они ведь уже год, как перекрыли мне кислород – ни в кино, ни на эстраду. Как на выезд подал – все, ни одного концерта! Но я же артист, у меня душа горит! Давай выпьем.

– Сейчас, пива принесу и выпьем. – Кольцов встал, взял пустые пивные кружки – по пять в каждую руку. – А если я соглашусь делать Ленина, зашьешь ампулу?

– Ни хера! – сказал Герцианов. – Они меня и без ампулы выпустят! Рано или поздно. Не сажать же им Герцианова!

Кольцов ушел к стойке, смешался с толпой-очередью.

Герцианов сидел над двумя оставшимися на столе пустыми пивными кружками и каким-то совсем не пьяным, а жестким, словно ястребиным, взглядом оглядел этот большой павильон-бар. Гул голосов, смешанный с запахом пива, водки и моченого гороха, стоял в воздухе. Неряшливо одетые московские алкаши… небритые после ночного загула студенты… командированные казахи с деловыми портфелями… молодая чернявая евреечка с усатым русаком в вышитой украинской рубашке… несколько младших офицеров… столике тремя интеллигентами… высокий и красивый, как Вронский, молодой жуир в длиннополом кожаном плаще, с холеными пальцами в перстнях и сорокалетняя татарка, влюбленно заглядывающая ему в глаза и готовая, кажется, прямо здесь, при всех впиться в этого молодца своими искусанными алыми губами… компания загульных шабашников… цыганка в грязном цветастом платье пристает к кому-то погадать, а двое ее детей шныряют меж столиков… – это и был тот самый «народ», о котором он говорил с Кольцовым.