Эдуард Тополь - Любожид

Но жили они оба, конечно, только от вторника до вторника. И по вторникам, ровно в восемь утра, едва Наташина сестра садилась в автобус номер 16, Борис сломя голову мчался с этой остановки к Наташиному дому, взбегал на пятый этаж и мигом проскальзывал в предупредительно приоткрытую дверь. Она встречала его в прихожей, в одной нижней сорочке и с распущенными по плечам волосами. Он тут же подхватывал ее на руки и, целуя, нес в спальню, где стояли две кровати – ее и ее сестры. Но укладывал не на кровать, а на пол – чтобы соседи не слышали скрипа матрасных пружин. И на этом застеленном простыней полу они ровно семь часов (всего семь часов!) – с восьми до трех – отдавали друг другу всю свою силу, нежность и нетерпение, накопленные за прошедшую вечность – с прошлого вторника…

А вторым обстоятельством, омрачающим их роман, был его предстоящий отъезд. Он не мог скрывать это от Наташи дольше первого месяца – он любил ее. То была первая юношеская любовь, когда есть полная и ясная вера, что это навек, что это судьба, и даже странно, почему весь мир не ликует по этому поводу. Однако расписаться, жениться они не могли – его документы уже были в ОВИРе.

– Я все равно увезу тебя! Клянусь! – шептал ей Борис на полу, на жестком и жарком ложе. – Я тебя выкраду!…

Вокруг – на тысячи километров в любую сторону – была тайга и коммунистическая Империя с всевластным КГБ, военными полигонами, ядерными ракетами, милицией и миллионами партийных и комсомольских стукачей. На всех сухопутных границах стояли войска с собаками, дозорными вышками, колючей проволокой и вспаханной контрольной полосой. На морских границах дежурили ракетные катера, крейсеры и атомные подводные лодки. А дальше, за границами метрополии, были подвластные страны-«союзники» – Польша, Болгария, Венгрия, Северная Корея, Вьетнам, Монголия – с их войсками, объединенными так называемым Варшавским пактом и подчиненными Генштабу Советской Армии.

Но несмотря на эту военную мощь, которая приводила в ужас не только такие маленькие страны, как Голландия или Бельгия, но Англию, Францию и даже США, – несмотря на всю эту чудовищную силу устрашения, в глубине Империи, над таежной рекой Енисей, по пыльным улицам Красноярска бродили по вечерам двое влюбленных – чистокровный аид Борис Кацнельсон и сибирячка Наталья Суровцева, к русскому патриотизму которой ежедневно взывали газеты, журналы, радио и Центральное телевидение. Борис держал ее за руку и говорил настырно, как молитву «Шама Исраэль»:

– Ты поедешь в турпоездку! В какую-нибудь капстрану! А я выкраду тебя оттуда! Честное слово!

Самое интересное – она верила ему.

Странная, непостижимая душа русской женщины! Наташа улыбалась, шептала голубиные слова и готова была бежать с этим евреем даже к сионистам…

Шесть толстых тетрадей не так-то легко спрятать на теле. Утром Рубинчик промучился целый час, пока не понял, что, кроме как зажать их поясным ремнем на спине, другого он второпях ничего не может придумать. А теперь эти тетради чесали спину, сползали из-под пояса на ягодицы и заставляли Рубинчика потеть от страха. Обыскивают в посольстве или не обыскивают? Этого он не знал и, конечно, не мог спросить ни у кого из тех, кто собрался в то утро в Калашном переулке перед узорно-чугунными воротами голландского посольства. С 1967 года, с тех пор, как Советская Империя сделала ставку на арабов и выслала из страны израильского посла, голландский консул представлял в СССР интересы государства Израиль.

Стоявший у ворот милиционер-охранник пропускал внутрь по пять человек, не обыскивая, а только проверяя документы – паспорт и разрешение ОВИРа на выезд в Израиль. После этой проверки очередная пятерка гуськом уходила по узкой кирпичной дорожке от ворот к посольскому подъезду, но была ли там, в подъезде, вторая проверка? Должна быть! Не может быть, чтобы они не обыскивали людей, впуская их в посольство, паниковал Рубинчик. Может, уйти? Зайти за угол, в соседний Дом журналиста и в туалете выбросить эти тетради? Но нет! Ты с ума сошел! Как можно выбросить Книгу?! И очередь потеряешь! Почему так медленно? Почему впускают только по пять человек?

– Ничего! В этой очереди можно и постоять! – весело сказал кто-то рядом, словно читая его мысли.

Да, подумал Рубинчик, это уже совсем не та очередь, что в ОВИР. Казалось бы, люди те же, евреи, но… Это уже не те евреи, которые шесть или восемь месяцев назад стояли перед своими районными ОВИРами, затравленно втянув голову в плечи и молча снося плевки и оскорбления прохожих. То есть фамилии у них те же – Рабиновичи, Розенберги, Дымшицы и тому подобное. И лица – под стать фамилиям. Но в лицах уже другое выражение. Выражение людей, выигравших в русскую рулетку: прибалдевшее и недоверчиво-счастливое, как спросонок. Неделю назад они нашли в своих почтовых ящиках открытку-вызов в ОВИР, шесть суток жили не дыша, между «быть или не быть», и наконец вчера в ОВИРе им сказали, что их просьба об эмиграции «у-д-о-в-л-е-т-в-о-р-е-н-а!». И дали ВЫЕЗДНУЮ визу и двадцать дней на сборы!

Господи, они и назавтра не могли поверить своему счастью!

Их ОТПУСТИЛИ!

Полгода они жили в тайном страхе, что им откажут и что всю оставшуюся жизнь им придется прозябать на дне – дворниками, кочегарами, сторожами и мусорщиками сучеными степенями кандидатов и докторов наук. «Как этот Гольдман – вы знаете? Он всего-то кандидат исторических наук – ну какие секреты в истории? А они уже шесть лет держат его в отказе!» – «А вы знаете артиста Герцианова? Ну какая секретность у артиста, я вас спрашиваю? Второй отказ!» – «А моя соседка? Она была продавщицей в аптеке Совмина. Так ей тоже отказали! «Нецелесообразно»! Ну? Вы можете с ними спорить? Я последний месяц ни одной ночи не спала! Две пачки седуксена съела…»