Эдуард Тополь - Любожид

Страх врос в этих людей, впитался в кожу и душу вмеcте с седуксеном, бессонницей и валидолом. Во многих семьях он до предела натянул семейные отношения и даже разорвал их там, где они были на грани разрыва. В других – наоборот: склеил, сцементировал семейные трещины своим прессом. Сегодня ночью Рубинчик с женой праздновали получение разрешения – пили коньяк, занимались любовью, и снова пили коньяк, и снова занимались любовью – с юношеским пылом свободных людей. Но даже в минуты экстаза Рубинчик половиной своего сознания был не с Нелей, а думал об этих двадцати днях, которые ОВИР положил им на отъезд. Как успеть за двадцать дней сделать все?

Получить израильскую въездную визу в голландском посольстве, потом – австрийскую транзитную в австрийском посольстве, потом – достать билеты на поезд до Вены. (Неля не летает самолетами. «Черт возьми, а как ты полетишь из Рима в Нью-Йорк? Или пойдешь пешком?») И за это же время – продать машину, сдать квартиру, отправить багаж, купить какое-то барахло для продажи в Италии, чтобы не нищенствовать там на пособие ХИАСа. И – проститься с родственниками жены, и подготовить к отъезду детей – ведь от них все скрывалось…

Господи, а Книга?! За прошедшие полгода эта Книга стала для Рубинчика obsession, наркотиком. Не только семья, дети, но даже свердловская Надя, ленинградская Катя и Варенька из Мытищ со всеми сладостями их юной плоти вдруг не то чтобы забылись, но отодвинулись и выпали из его мыслей. Поглощенный добычей материала для своей Книги, Рубинчик окунулся в такие круги и сферы, о которых несколько месяцев назад только урывками слышал по «Голосу Америки». Евреи-отказники, русские диссиденты, хасиды, пятидесятники, горские евреи, адвентисты седьмого дня, крымские татары, немцы Поволжья, любавические евреи, литовские и украинские националисты – под монолитным панцирем Империи Рубинчик неожиданно обнаружил бурлящую активностью магму сопротивления. Это еще не был мощный, как говорят в геологии, пласт, наоборот – евреи-отказники держались в стороне от хельсинкской группы, а месхи и крымские татары не имели ничего общего с адвентистами седьмого дня, литовскими националистами или западноукраинскими униатами. Но и эти разрозненные очаги, как говорится, грели котел, и даже всевластное КГБ уже не успевало остудить эту магму в психушках и лагерях. А Рубинчик не мог удержать напор этого материала на свою Книгу. С ним случилось то маленькое чудо, которое еще в древние времена обращало простых еврейских пастухов в апостолов и пророков, – он уверовал в свою миссию.

Правда, Неля считала, что «эта проклятая Книга» ставит их под нож. «Мне не нужна слава Щаранского, – кричала она. – Я хочу тихо уехать, и пусть они тут горят со всеми их проблемами!» Но Рубинчик успокаивал ее, говоря: «Я нигде ничего не записываю, я ни во что не вмешиваюсь. Я только смотрю и слушаю. Как Пимен. Ничего больше, клянусь!» И это было правдой – не только потому, что он боялся ГБ (они, конечно, засекли его при первом же его визите к знаменитому отказнику Владимиру Слепаку), но и потому, что еще в ту пору, когда он был легальным журналистом, он никогда не брал прямых интервью, не лез с вопросами к героям своих будущих очерков, а предпочитал на какое-то время стать их тенью, присутствовать при их делах и ждать, когда они сами раскроют ему душу за бутылкой водки. Долго этого ждать в России не приходилось…

Стать тенью Слепака, Инессы Бродник или раввина еврейской синагоги было невозможно без прямого соучастия в их делах или без того, чтобы они сочли тебя гэбэшным агентом. Но все или почти все, что интересовало Рубинчика, можно было узнать и около них – в толпе евреев на улице Архипова, в очередях в ОВИР, в таможне и – из самиздата. Самиздат оказался не только антисоветским. К изумлению Рубинчика, процентное отношение антисионистских статей в легальной прессе соответствовало процентному отношению антисемитских статей в самиздате. И Рубинчик стал собирать их – статьи из нелегального журнала «Вече», брошюры «Фашизм под голубой звездой», листовки «Кто стоит за Джимми Картером», памфлеты «Самый сионистский бизнес», «Как сионисты оболванивают молодежь» и тому подобное. Он делал выписки из них в отдельную тетрадь под названием «Антисемитизм сегодня», сличал тексты и даты публикаций и очень скоро обнаружил, что официальные разоблачители сионизма типа Иванова, Корнеева, Бегуна и Емельянова и антисемитские самиздатские публицисты Самолвин и иерей Петухов пишут одним языком и ведут читателя к одному выводу: евреи посланы в мир сатаной, чтобы разрушить коммунизм, поработить Россию, а затем и все человечество. Ни больше ни меньше. Они опутали мир жидо-масонским заговором, им принадлежит вся мировая пресса, все банки, все правительства. Почему мы, русские люди, терпим засилье евреев в литературе, искусстве, политике, медицине, науке? Куда смотрит правительство, почему молчит?

Оставалось сделать последний логический шаг, и Рубинчик, озаренный догадкой, но еще не доверяя своей гипотезе, с затаенным страхом разворачивал по утрам газеты, ожидая новой сенсации: «В связи с разоблачением агентов сионизма в Кремле брежневское руководство смещено, новым Генеральным секретарем партии избран Романов». Или – Долгих. Или – Машеров…

Но, слава Богу, он получил разрешение раньше этого сообщения! И теперь ему наплевать и на Брежнева, и на Романова, и на всю эту мишпуху! Странно – откуда, из каких глубин памяти у него вдруг всплывают эти еврейские слова? Ведь он никогда не учил идиш, не слышал его. Или слышал – тогда, до того рокового перрона, от дедушки?

Как бы то ни было – он уезжает! Эта страна отлипает от него, как убитый спрут. И все эти красильщиковы пусть живут тут как хотят – со своими портретами Ленина, очередями, брежневскими речами и маршем юных нахимовцев. Это их родное. А ему надо вывезти свое тайное детище – Книгу! Но как? Как вывезти из страны шесть толстых тетрадей? И как успеть до выезда записать в эту Книгу все, что сейчас происходит? Ведь даже мелочи примечательны! Вчера вечером, после того как овировское разрешение на эмиграцию помирило Рубинчика с женой, они впервые при детях стали обсуждать все разом навалившиеся на них проблемы отъезда. И Борька, трехлетний сын, услышав про голландское посольство, заявил категорически: «Я в Голландию не поеду!» – «Почему, Боренька?» – «Потому что там все ходят голые! Я не хочу быть голым!…»

Боже мой, если бы Рубинчик заранее знал, что ему разрешат! Он бы готовился! Он бы выучил английский язык всерьез, а не то что эти десять уроков у Мироновой! Он бы собрал все, что берут с собой евреи на продажу в Риме! Он бы выбрал такого покупателя на свою машину, который дал бы ему возможность ездить на ней до последней минуты. Он бы перепечатал свою Книгу в десяти экземплярах и нашел бы выходы на иностранных журналистов или дипломатов, чтобы отправить эту Книгу с ними. И он, конечно, нашел бы время повидаться на прощанье хотя бы с Варенькой из Мытищ. А еще бы лучше – со всеми Вареньками, которых подарила ему судьба. В конце концов это даже неблагородно – уехать из страны навсегда, даже не простившись с теми женщинами, которые тебя любили, называли ласковыми именами и дарили тебе самих себя – напропалую, без оглядки и расчета… Но в том-то и дело, что не только Рубинчик, а каждый из пришедших в голландское посольство евреев был, по русской манере, суеверен и ничего не делал заранее, чтобы не спугнуть Удачу. А теперь, когда эта Удача отвела от их виска овировский отказ и выбросила им счастливый билет-разрешение, они уже не по русской, а по своей исконно еврейской манере кляли самих себя за неготовность к отъезду.