Дина Рубина - Синдикат

Между тем близится рассвет… Мы молча скачем по какой-то бугристой проселочной дороге. И на каком-то повороте слева впереди выскакивает вдруг — странно и нереально, как во сне, как в каком-нибудь штате Массачусетс — придорожный мотель.

Два окна на первом этаже освещены! Я забываю все и кричу:

— Ребята!!! Кофе! Туалет! Телефон!..

— Да-да… — отзывается Азамат, — кофе — хорошо, брат девять часов за рулем…

Мы поднимаемся на крыльцо и входим. Счастливый сон длится: за деревянной стойкой бара, выполненной в народном стиле, в это время — 7 часов утра! — стоит невозмутимая девушка. Я падаю грудью на стойку:

— Деточка, умоляю: туалет и телефон!! Ваших рублей нет. Доллары возьмете?

И она отвечает:

— Дело поправимое… Тридцать баксов — карточка… — и сдачу с пятидесяти дает мне в каких-то здешних бумажках, которых я так добивалась на станции Гудайгай. — Поднимитесь на второй этаж, там, на площадке, автомат… Погодите! У вас кровь на лбу, — говорит она и дает мне салфетку…

Я взмываю на второй этаж, приникаю к телефону-автомату, набираю и набираю номер домашнего телефона… По закону жанра, он отключен, — видимо, вчера вечером опять возник Ревердатто, который отсюда кажется мне эдаким милашкой, семейным домовым…

Маше звонить? Она слабенькая… Костян и так ночами не спит со своими младенцами… Рома к утру забудет, что я звонила, Эльза Трофимовна вообще может не вспомнить — с кем говорит… Женя!

— Женя! — выдыхаю я, — когда ее сонный голос раздается в трубке. — Женя, слушай внимательно, я не могу долго: дозвонись до Бориса, скажи, что я жива… И в Калининград звони, — пусть отменят зал…

— Дина, где вы? — испуганно восклицает она.

Я честно отвечаю:

— Не знаю… — и, прикрыв ковшиком ладони трубку, бормочу, оглядываясь, давясь словами: — Меня сняли с поезда белорусы… Я бежала с чеченцами, они обещают довезти до вокзала… попытаюсь купить билет, скажи Борису, что жива, но в случае чего, — недописанный роман пусть не издает… И кто-то во мне отдельный, язвительный, кто никогда не помнит ни о какой страховке, в чем бы та ни выражалась… с немалым интересом слушает этот потрясающий текст из моих собственных уст…

— …сейчас пробираемся к Минску…

— Как к Минску?! — выкрикивает девочка в отчаянии. — Почему?! Зачем?! У вас же нет белорусской визы! Где вы, где?!

— Не знаю… — я рассматриваю в ближайшем окне сизый унылый пейзаж… — Тут поле… лес… и жутко холодно… Я обморожена и побита, как собака…

На площадке возник Азамат, пригласительно махнул рукой: — поехали?

Я повесила трубку и покорно спустилась за ним…

Они поменялись местами, Рустам немедленно заснул, откинув голову на спинку сиденья, и пока машина неслась, вертелась, визжала, скользила, резко тормозила, — он продолжал беспробудно спать с болтающейся, как пустой орех, головой…

Наконец вокруг стали появляться машины, гаражи, ангары… дома, трамвайные рельсы, ранние прохожие… Это нарастал по обеим сторонам дороги Минск, и еще минут через двадцать мы подъехали к железнодорожному вокзалу. Азамат вышел, достал мою сумку из машины, протянул руку… Благодарность заледеневшим комом стояла у меня в горле.

— Ну, теперь смотрите, не попадитесь ихним ментам…

— Ребята… — сказала я… — у меня нет слов… Я так признательна! Чем я могу отблагодарить вас?

— У нас… иногда бывают проблемы… в Москве с квартирой… — мягко и значительно проговорил он… Если позволите… ночь-другую туда-сюда… можно позвонить?

Я представила, что сказали бы на эту тему «наша хунта» — Шая и Эдмон. Впрочем, вся эта безумная ночь опрокидывала разом все инструкции всех сотрудников всех департаментов Бдительности. В следующее мгновение я поняла — чей телефон сейчас продиктую, и это станет моей местью за все бессонные ночи. И пусть эти лихие ребята до чего-нибудь договорятся с нашим тоскующим Ревердатто…

— Конечно, — сказала я, — запиши… — И мерзлыми губами помимо собственной воли почему-то продиктовала номер нашего телефона.

Те несколько десятков метров, которые — с сумкой, на каблуках — я шла к зданию вокзала под ленивыми взглядами замерзших милиционеров, а также те десять минут, в течение которых девушка в кассе выписывала мне сидячий билет на проходящий поезд Берлин-Москва, мой ангел-хранитель запомнит как суровую стражу, — я буквально плечами чувствовала, как отгонял он от меня взгляды и мысли встречных, как отклонял их намерения… Видела, как пошел на меня к окошку кассы милиционер и вдруг споткнулся о подвернувшегося ему под ноги пьяного… и в этот миг девушка спросила нетерпеливо: — Фамилия? — я торопливо назвала, и она быстро стала набирать… — поезд вот-вот должен был подойти к перрону… А там уж я мчалась к вагону, оскальзываясь на каблуках, взвалив на плечо проклятую сумку со всеми этими чугунными книгами, вспотев на морозе, как лошадь… И наконец, рухнув в кресло берлинского поезда, замерла, закрыла лицо ладонями… А когда открыла глаза, на меня участливо смотрела необъятная бабища в кресле напротив — грудастая, веселая, щекастая щедрая баба… Похлопывая себя по груди, она подмигнула мне и проговорила нараспев: «Гори хоть все селение, на мне мое имение…»

— О-о-споди, чего ты такая побитая, а? — спросила она… — Эт кто тебя так отделал?!

— Да, в машине… немного… — пробормотала я. — А что, сильно?

— На, любуйся, — сказала она с удовольствием, доставая из матерчатой кошелки круглое зеркальце. Я посмотрела: кровоточащая ссадина через весь лоб, ободранная щека, синяк на скуле. Шишку на затылке я чувствовала, когда пыталась откинуть голову на мягкую спинку сиденья. И судя по тому, что меня тошнило, кружилась голова и на обочине взгляда то слева, то справа вспыхивала цепочка мерцающих оранжевых огней, у меня вполне могло быть и сотрясение мозга… В соседнем купе громко разговаривали двое мужчин:

— Санька, вот когда я буду на третьем автохозяйстве, вот тогда я дома, а пока я не дома!

У окна сидел мужичок, наливал себе водочки из поллитровой бутылки «Гжелки», выпивал, крякал и благоговейно произносил:

— Христос по телу прошел!

Вскоре он заснул…

И я мгновенно заснула, прижимая к животу сумку со страшенными деньгами, которых сразу столько никто из сидящих со мной в купе людей в жизни не видел, и спала часа четыре, вздрагивая, озираясь налитыми кровью глазами и засыпая опять… Потом ожил и задрожал озябший мобильник, задребезжал вдохновенной «К Элизе», и я сказала мужу: «Потом… не могу…» — продиктовала вагон и время прибытия, и заснула уже по-настоящему крепко, и мне снился корабль, рассекающий снега Беловежской пущи, или как там он назывался, этот лес, и Овадья на мостике, завороженно смотрящий вдаль». «В монастырь… — говорил он штурману, — в Оптимальное пусто…»…