Евгений Алёхин - Рутина

Рассказ живет там, с другой стороны планеты, размноженный в количестве пяти тысяч экземпляров в бесплатном литературном журнале, который, как спам, раскидывается в русскоязычной среде.

Когда альбом был сведен и выложен в сеть, я начал ездить на собеседования. В такую жару непросто выйти из дома. Тягостный сон, на грани смерти. Отзывы на «девять рассказов» были очень лестные, об альбоме много писали. А я, восходящая реп-звезда, был по уши в долгах, пытался устроиться на работу; душные кабинеты человеческих ресурсов один за другим: магазины одежды, электроники, склады, офисы. Предварительно все было хорошо, мне обещали перезвонить, оставались формальности. Но не перезванивали или перезванивали и говорили, что не могут меня взять, так как я не проходил службу безопасности. В чем причина, мне было непонятно: я никогда не привлекался, не фигурировал в уголовных сводках. Может быть, существовал какой-то список, в который вносили неправильных людей.

Торфяные болота горели, Москва и область тонули в дыму. Люди в подмосковных электричках воняли и обливались потом. Трупы птиц валялись вдоль обочин. Доезжая до дома, я накрывался мокрым полотенцем и старался лежать, не шевелиться. Колесо для Толика мы снимали с конструкции, чтобы он не перегрелся, бегая в нем.

В августе и сентябре случились первые концерты, на которых я заработал немного денег. Я был очень рад положить какие-то купюры, пусть всего по четыре-пять тысяч, но заработанные собственным творчеством, в тумбочку под телевизором. Одно было не очень: обе моих любовницы пришли на концерт в Москве. Исчезните, думал я, зачем вы здесь. Оксана поглядывала на других баб с вызовом, может быть, догадывалась, что я с кем-то спал.

– Вот шлюха! – шепнула она мне, указывая на одну девушку, которая, кстати, предлагала мне себя в переписке. – Когда ты проходил мимо, она начала ловить твой взгляд, а ее подруга толкала ее в плечо. Шлюхи.

– Да ладно, просто бабы, такие же, как ты.

– Как ты сказал, паскуда?

Оксана постучала кулаком мне по лбу. Интонации у нее были шутливые, но я знал, что она может хорошенько вмазать кому-нибудь, изображая ревность. Было сложно понять, то ли ей просто «лихо», то ли она настолько увлеклась моей игрой в человеческие привязанности, что стала собственницей. Наверное, я сам был виноват. Я не успел оговорить правила, и мы действовали на ощупь, в каком-то призрачном компромиссе, который должен был устроить, но не устраивал обоих. Вместо этого мы постоянно нарушали границы друг друга. Но зато возникала страсть. Мы обнимались во сне, и я очень уважал ее.

Суперборис рассказывал, что Инга привязалась к нему, якобы помогая тащить клавиши после концерта, и показывала на меня – я шел за ручку с Оксаной:

– Посмотри, какая у Алехина аппетитная жопка!

– Лучше отведай моей! – сказал Суперборис.

– Ты чего! Я с женатыми не сплю! – ответила Инга, и опять: – Классная же у него задница.

Я поведал ему, что это не совсем фигура речи. Эта дама действительно любила жопки. Любила очко, как любят, допустим, мороженое.

Костя работал в конторе, которая называлась «Телемаркер». Все, что там требовалось от соискателя: более-менее грамотно печатать и уметь сидеть на жопе. Костя сказал, что освободилась вакансия, и осенью я поехал на собеседование. Контора располагалась в паре остановок от метро «Кунцевская», в современно оборудованных ангарах. Из Щелково путь неблизкий, но график был три на три, можно было покататься.

Я прошел мимо стоянки ржавых самолетов и поднялся по лестнице в офис. Помимо меня на это место рассчитывали еще мужик и девка. Добрая тетенька раздала нам распечатки А4, выдала ручки.

– У меня своя, – сказал я.

Она ласково кивнула. От нее исходило такое родное тепло, что я был уверен: работа у меня уже есть. Посмотрел на бумагу. Это был тест по русскому языку, несколько заданий. Слова-исключения, аббревиатуры, пропущенные буквы, расстановка запятых. В те поры я еще не все позабыл со школы – в одиннадцатом классе занимался с репетитором, перед тем как поступить на филфак, и такие тесты давались мне легко.

Я первым выполнил задание.

Потом мы ждали в коридоре. Добрая тетенька за двадцать минут все проверила, вышла и сказала:

– Женя Алехин – 88 баллов, – назвала двух других, у них было меньше.

Меня пригласили в кабинет, другие отправились попытать счастья в других местах, на других работах. Меня сфотографировали и выдали пропуск. Добрая тетенька расспрашивала: где учился? Почему не работаю по специальности? Чем бы хотел вообще заниматься? На этот раз отвечал честно. Специальность моя – кинодраматургия, неоконченное высшее, но писать сценарии особо не хочу. Хотел бы, чтобы мои книги печатали и публиковали. Хотел бы, чтобы можно было кормиться музыкой. Но и иметь нетворческую работу хотел бы тоже. Нужно отвлекаться, работать, пока не созрел как художник, простите за пафос. Три на три – это идеально, это то, что нужно именно мне. А если можно будет меняться и ездить в туры, то это вообще мечта, а не работа. Мы планируем выезжать пару раз в год на неделю-две с моей группой в путешествия по стране.

– Да, в кризис нелегко творческому человеку, – сказала она, чем меня совсем растрогала.

– Спасибо за понимание.

Никакого оформления тут не было, никакой службы безопасности тоже. Я просто расписался, что обязуюсь не снимать и не фотографировать на территории, где располагалась контора, на этом формальности были закончены.

– Поздравляю. Выходите послезавтра.

И я вышел.

Единственная проблема с этой работой была в сменном графике. Три дня работаешь с утра, потом отдыхаешь, потом три вечерние смены. Либо встаешь очень рано, либо ложишься очень поздно. Утренние смены начинались в 7:30, и мне приходилось садиться на электричку раньше пяти. Я никогда не мог уснуть накануне, а иногда вообще не спал все три дня. Режим мой был сбит с толку. Время вставать приближалось, и я не мог отключиться с Оксаной в кровати, но в дороге, под стук колес, поспать удавалось, и даже крепко. Холодало, путь до перрона пролегал через подмерзшую грязь вдоль бетонных заборов старого завода. Чтобы срезать путь, приходилось идти по рельсам, потом залезать на платформу, как безбилетнику. Я надевал куртку, шапку и две толстовки и, прислонившись к стеклу, задремывал в неотапливаемой электричке, потом проваливался в сон все глубже – до комы, и это был лучший час перед рабочим утром. Сны были очень плотными, насыщенными, как я их называю – творческими. Погружаешься на нижний этаж бытия и выстраиваешь там свой мир. Каждые две-три станции просыпался, как будто вылетая из тысячеметрового колодца на скоростном лифте, озирался по сторонам, не узнавая место, в которое вылез из ниоткуда, – казалось, что целые жизни отделяют меня от момента, когда я сел в электричку или когда выйду из нее. На Ярославском вокзале проходил мимо сонных охранников, кассиров, пассажиров, бомжей, мелких торговцев никому не нужной хренью. Пересаживался на метро, там уже смотрел легкие видения, обычно даже не садился, стоя, держась за поручень, позволял себе окунуть голову в полупрозрачную пелену.