Илья Штемлер - Коммерсанты

— Детский сад, детский сад, — приговаривала Инга, не спуская глаз с лица Феликса. — Так вы простили меня, Феликс, простили?

— Простил, простил, — вздохнул Феликс. — Собирайтесь, поехали.

— Нет, нет… Вы езжайте один, Феликс, — проговорила Инга.

— То есть как? — растерялся Феликс. — Почему не вместе? Рафаил же согласен…

— Нет, Феликс, мы останемся. Ненадолго, — глаза Инги улыбались. — Мы вернемся электричкой. Извините, Феликс, так надо.

— Как знаете, — не скрывал обиды Феликс. Обида душила его, стягивала грудь, перехватывала спазмами горло, казалось, он сейчас заплачет. — Во всяком случае… я не могу больше оставлять здесь ключи… Это черт знает что…

— Как же мы запрем дверь? — Инга стянула руки с плеч Феликса, отошла и присела на край тахты.

— Не знаю, — ответил Феликс и добавил с порога: — Захлопните. Там английский замок.

— Не мелочись, Чернов. «Английский замок», — передразнил Рафинад. — Оставь ключи!

— Да пошел ты… — Феликс вывалился в сени, хлопнув дверью.

Инга сцепила пальцы рук и, опустив их вниз, сжала кисти коленями. Рафинад откинулся спиной к стене и смотрел в пространство. Скулы его тощего лица обтянула бледная кожа, сильнее проявляя острые черты. Волосы падали на лоб светлой взъерошенной прядью.

Из прихожей слышались сумбурные звуки, потом стихло, и возня уже доносилась со двора.

— Что он там делает? — обронил Рафинад.

— Вероятно, заливает бензин. У него кончился бензин…

— Бедняга, — проговорил Рафинад.

— Порядочный человек. И любит тебя.

— Меня многие любят, — как-то наискосок усмехнулся Рафинад. — Вот и ты меня любишь.

— Как это я догадалась, что ты здесь?

— Потому что ты меня любишь, — произнес Рафинад.

— Что у тебя в холодильнике? — помедлив, спросила Инга.

— Коньяк, колбаса. Есть кагор, еще тот, что ты покупала. Сыр.

— От тебя пахнет водкой.

— Водка кончилась вчера, а запах остался. И было-то всего Грамм сто пятьдесят.

Инга поднялась с тахты, шагнула холодильнику. Вспомнила, что так и не сняла пальто. Расстегнула пуговицы и, попрыгав на месте, сбросила пальто на пол, перешагнула через него, открыла холодильник, осмотрела, одобрительно кивнула. Подобрала пальто и швырнула в кресло, сиденье которого завалили старые газеты. Вернувшись к холодильнику, принялась выкладывать содержимое на его облупившуюся крышу.

— Долго ты собирался отсиживаться на даче?

— Ждал, когда ты приедешь. И скажешь, что согласна стать моей женой.

— Опять за старое?

— Тогда уезжай с Феликсом, — все тем же ровным тоном проговорил Рафинад.

— Ставишь ультиматум?

— Я тебя люблю. А после наших здесь ночей полюбил еще сильней. Я не могу без тебя. Со мной что-нибудь случится, я чувствую, я знаю.

Инга с вывертом через плечо окинула Рафинада долгим взглядом. И принялась хлопотать — переносить на стол пакеты, банки, тарелки, что лежали в плетеной корзине.

— Завтра мы вернемся в город, — взгляд Рафинада помечал, как при каждом шаге на плотной сиреневой ткани юбки появляются и пропадают контуры ее ноги. Чувствовал в ладонях уже знакомую их теплоту. Мысленно видел вытянутое родимое пятно на белом овале бедра, словно отметина судьбы…

— Ну и что? «Завтра вернемся в город»… Что ты умолк?

— А вечером я познакомлю тебя с родителями, — продолжал Рафинад. — С мамой и папой.

— Что ж ты им скажешь?

— Знакомьтесь, это моя жена. Если нужно, она вам сделает биохимический анализ крови. По знакомству.

— И все?

— А что я могу еще им сказать? Больше я о тебе ничего не знаю.

— Ой ли! Ты что-то скрываешь, я чувствую… Ну откуда ты узнал мой телефон? Откуда?

— Я тебе уже говорил: засек через станцию, когда ты звонила мне домой.

— Неправда. Поклянись.

— Чем?

— Моим здоровьем.

— Лучше поклянусь своим, так мне удобней.

— Своим не надо! — крикнула Инга резко и как-то надсадно. — Я эту клятву не приму.

— Думаешь, мое здоровье мне менее дорого, чем твое? — засмеялся Рафинад. — Ошибаешься. Я жуткий эгоист. Весь в отца, в Наума Соломоновича Дормана.

Инге не хотелось продолжать эту тему. Она выпрямилась и стояла под низкой потолочной лампой, закинув голову, точно под душем. Казалось, с ее волос стекает светлая вода…

— У тебя интересный отец? — спросила Инга.

— Если представить библейских персонажей реальными, мой папаша Наум, вероятно, похож на Яфета, одного из сыновей Ноя.

— А почему не на двух других?

— Именно на Яфета, таким я его представляю, — убежденно ответил Рафинад. — Мы живем среди библейских образов. Это удивительно. Такой рациональный мир, а приглядишься — сплошь библейские типы.

— О да, — засмеялась Инга. — Особенно в буфете на Варшавском вокзале, сплошь библейские персонажи…

— Ты, к примеру, напоминаешь мне благочестивую Веронику, — упрямо продолжал Рафинад, — что своими власами осушала Христовы раны.

— Вот как. Хорошо, что не Марию Магдалину.

В глазах Рафинада мелькнул азарт игрока — такая подходящая реплика! Рискнуть обо всем рассказать, открыть карты. И про Сулеймана, и про Ригу, и о том, что «прикид» на Инге вряд ли можно оплатить зарплатой лаборанта — он-то ее помнит в скромном красном куртеле цвета озябшей кожи. Все равно рано или поздно всплывет…

— На Марию Магдалину? — переспросил Рафинад, словно с жевательной резинкой во рту. — Нет, думаю, ты… более благочестива. Впрочем, и Мария была благочестива в грехе, ибо грех она творила из любви к ближнему, а не ради корысти и плотских утех. А это дает шанс, даст как бы лицензию на целомудрие.

— Вот оно как. Вполне в традициях классической школы гейш.

Рафинад подкрадывался к цели затеянного им разговора хитро и осторожно, словно охотник. Только когда выстрелить, он не знал и… боялся — промахнувшись, он многое потеряет, он по-настоящему любит Ингу, ее голос, ее походку, ее запах, ее тело. И здесь, за городом, он прятался, не думая, что Инга его найдет, да, впрочем, вообще без всякой надежды на то, что Инга помнит о нем: расстались они далеко не дружески. И теперь, когда он почувствовал, что Инга тянется к нему, вдруг одним неуклюжим вопросом все порушить? Да к черту! Зачем ставить ее в неловкое положение, ради чего? Что изменится?! Надо все забыть… А, собственно, что забыть? Что?! В конце концов, у каждого свой бизнес. Она только агент, да, агент. Она не принуждает своих клиентов заниматься этим трудом, она лишь посредник. Он не должен касаться этой стороны ее жизни. Никогда! Все равно долго таиться Инга не сможет, но пусть откровение исходит от нее самой. Нет ничего коварней чрезмерного любопытства, оно мстит жестоко и не вызывает сочувствия…

Голос Инги звучал издалека, словно за стенами деревянного дома, в заснеженном лесу: