Илья Штемлер - Коммерсанты

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Только то, что я тебя люблю. Что мы будем жить у меня, в моей комнатенке. Потому как у тебя тесно и есть тараканы. — Рафинад сделал вид, что не заметил удивленно поднятых бровей Инги. — Я буду зарабатывать деньги, как можно больше. Мы будем тратить их на самые разные удовольствия — будем пить хорошие вина, есть вкусную еду, ходить в театры, в музеи, я вечность не был ни в каком музее. Ты родишь сына или дочь. Мама подарит тебе ожерелье, у нее есть ожерелье, предназначенное для матери моего первенца. А папа — мой красавец папа — будет следить за зубами нашего ребенка. Потом ты родишь еще одного славного бутуза с ямочкой на щеке, как у тебя…

Рафинад умолк и прислушался. В прихожей раздался топот и шум.

— Феликс! — крикнул Рафинад в глухую дверь. — На минуту, Феликс.

Дверь растворилась, и показалось насупленное лицо Чернова.

— Феликс, — проговорил Рафинад. — Посиди с нами. Мы празднуем рождение второго ребенка.

— У вас уже был первый? — усмехнулся Феликс.

— Первый?! Ты что, спятил? Первый уже ходит в школу, — ответил Рафинад.

— Что ж, поздравляю, — Феликс бросил ключи на тахту. — Не забудьте залить печку водой, — и резко хлопнул дверью.

— Эй! — крикнул в дверь Рафинад. — Ты забыл сказать, что мы идиоты!

— Мы и так это знаем, — произнесла Инга. — По крайней мере я.

Рафинад не слышал слов Инги — он соскочил с тахты, опустился на четвереньки, пытаясь разглядеть, куда подевался второй ботинок. Один оказался под руками, а второй куда-то подевался…

— Уговорю Феликса вернуться, — бормотал он. — Глупость какая-то, куда его понесло на ночь глядя, еще в психованном состоянии.

— С ним ничего не случится. — Инга приблизилась к окну. — С ним еще долго ничего не случится. — Яркий свет автомобильных фар скользнул по ее лицу, протанцевал по стене.

Два красных габаритных фонарика, удаляясь, сближались друг с другом, пока не юркнули за поворот. Еще некоторое время деревья рубили бледнеющий луч света, потом и он исчез…

Феликс, не сводя глаз с белой накипи дороги, выбил из пачки сигарету, прикурил и глубоко втянул дымок с пряным привкусом ментола…

Злость проходила, злость вытекала из него, как вода из опрокинутого кувшина, казалось, он даже чувствовал это. Место злости заполнял голод. Какого черта он не остался «отпраздновать рождение второго ребенка»! Это ж надо, гнать машину в зимнюю ночь, клюнуть на какую-то бредовину, судьбу, прочитанную на кефире…

Феликс лукавил. С самого начала он сомневался, что с Рафинадом может что-то случиться, но искушение остаться с Ингой наедине толкало к лицедейству. Хотя, признаться, временами и овладевало волнение, ему казалось, что от Инги исходили упругие волны власти, что она и впрямь провидит судьбу. Теперь же, кроме досады за потерянное время и жалкое свое поведение на даче, ничего не оставалось.

Феликс включил радио. Энергичный баритон извещал население, что Председатель Верховного Совета России Борис Ельцин не считает возможным предоставить Президенту Союза Советских Республик Михаилу Горбачеву запрошенных им чрезвычайных полномочий. А в случае предоставления Верховным Советом СССР Горбачеву подобных полномочий Российский Верховный Совет будет вынужден принять необходимые меры по защите суверенитета и конституционного строя России…

«Особые полномочия»?! Какие, к хрену, особые полномочия?! Будто у Президента недостаточно власти, чтобы вершить радикальные дела, конечно, если знаешь, какие дела надо вершить. А если не знаешь, если в мандраже, но всласть охота пребывать во власти, то придумываешь всякую хреновину, пускаешь пыль в глаза, требуешь полномочий, которых заведомо знаешь, что не дадут, к твоей радости и к глупости тех, кто их тебе не дает. Такая вот игра получается! Или те, кто «не дает», просто тебе подыгрывают, зная, что все эти требования особых полномочий — мыльные пузыри…

Феликс в раздражении выключил радио. Доведут эти люди страну до крови, доведут. И пожары, что полыхают уже на окраинах страны, их ничему не учат. По какому праву эти люди должны решать его судьбу? Умники? Тогда какого черта страна живет так, как она живет. Выходит, они обычные люди, такие, как и большинство в стране, просто всплывшие на поверхность. Быть на поверхности им очень нравится, вот и стараются, ловчат, гонят воду, чтобы продержаться на плаву. А что характерно для такого состояния? Нерешительность и безволие… Непонятно и глупо: определив развитие частного предпринимательства как главное направление экономической политики, они, в сущности, делали все, чтобы это предпринимательство прихлопнуть. Пускали санки по дороге, посыпая снег песком. Особенно Феликса раздражал Горбачев. Феликс не мог слышать пустую болтовню Президента. «Хотя бы уж начали сажать, — как говорил Толик Збарский. — Была бы какая-нибудь определенность. Пиво дают, а отлить не велят, морды!» А ведь как начинали, с каким энтузиазмом народ внимал речам, с каким рвением рушил постылую блеклую полуголодную жизнь — за чертой нескольких крупных городов люди годами не видели самых необходимых продуктов. Рушили и наблюдали, как все четче прорисовываются контуры будущего в виде увесистой фига…

Квартира матери окнами выходила на улицу Савушкина. И на третьем этаже горел свет: кто-то дома — или мать, или ее муж — Дмитрий Лебедев, Митюша — скрипач филармонического оркестра, белобрысый, нескладный, с невыразительными, спящими глазами и влажными губами. После родного отца Феликса — стройного, высокого, с седыми висками, придающими особую элегантность, — Митюша никак не смотрелся. Отец влюбился в свою студентку и укатил с ней куда-то в Туву преподавать все ту же математику. Уход мужа не очень удручал Ксению Михайловну — им обоим совместная жизнь давно стала в тягость. Ксения Михайловна ушла бы первой, но культура, традиция рода не позволяли ей перешагнуть черту. Ее связь с Милошей тянется лет пять, что тоже вызывало злословие знакомых: «Все, угомонилась княгиня, поняла, что всех ошибок не переделать».

Митюша был скрипач слабый. А с годами играл, видимо, хуже, перемещаясь куда-то в глубь оркестра. Он хоть и был «с искрой в душе», но ленив, дома почти не репетировал. И Феликс подозревал, что он ненавидит скрипку. Единственным его увлечением — и серьезным подспорьем в заработках — служили карты. Вот где проявлялся талант. В картах ему определенно везло. Может быть, и сегодня свалил куда-нибудь играть, было бы очень кстати, Феликс не расположен был к трепу, на который его постоянно провоцировал словоохотливый Митюша.

Но Феликс ошибся.

— Кого мы увидим? Кого мы увидим?! — послышался голос Митюши, и, открыв дверь, он закончил: — Мы увидим Феликса, нашего господина Рябушинского! Добро пожаловать, господин капиталист, в наш социалистический шалаш!