Ирвин Уэлш - Эйсид-хаус [сборник litres]

– Ну, так уж получилось. Хуй проссышь, в смысле, просто таким уж я родился, мать, это моя судьба и все такое.

– О, Том! – Дженни схватила ребенка на руки.

– Эй, полегче! – раздраженно воскликнул он. – И послушай, мать, ну, Дженни, одна-две маленькие просьбы. Эта жрачка, ну, еда. Она ни к черту. Я хочу то, что едят взрослые. И не ту вегетарианскую ботву, которую вы грызете. Мясо, Дженни. Немного бифштекса, понимаешь?

– Ну, мы с Рори не…

– Мне плевать, что там вы с Рори… ну, то есть у вас нет права отказать мне в моей свободе выбора.

Верно, признала Дженни.

– Да, ты прав, Том. Ты, несомненно, достаточно умен, чтобы ясно формулировать свои просьбы. Это потрясающе! Мой ребенок! Гений! Но как ты узнал о вещах вроде бифштекса?

Ох, пизда. Главное теперь – не спалиться. Не просрать такую малину.

– Ну, что-то услышал по телевизору. И два этих парня, плотника, которые тут работали, болтали о всяком разном. Я много взял от них.

– Это очень хорошо, Том, только не надо говорить, как те рабочие. Эти люди, ну, немного вульгарны, наверное, немного сексисты в своей речи. Тебе нужны более позитивные ролевые модели.

– Чего?

– Попробуй подражать кому-нибудь другому.

– Рори, что ли? – хихикнул ребенок.

Дженни пришлось об этом подумать.

– Ну, может быть, нет, но, ох… посмотрим еще. Господи, как он поразится, когда узнает.

– Не говори ему, это наш секрет, понятно?

– Я должна сказать Рори. Он мой партнер. Он твой отец! Он имеет право знать.

– Мать, ну, Дженни, я бы ему лучше не говорил. Этот псих мне завидует. Он меня сдаст, и они меня заберут.

Дженни была вынуждена признать, что Рори и вправду не вполне стабильно ведет себя по отношению к ребенку; может, он еще и не готов к такой эмоциональной встряске. Придется пока молчать. Это будет их секретом. На людях Том будет таким же обычным младенцем, как и прочие вокруг, но когда они останутся наедине, он будет особенным ребенком. Она займется его развитием, вырастит его не сексистом, а тонко чувствующей, восприимчивой натурой, человеком сильным и в то же время по-настоящему экспрессивным, а не каким-нибудь скучным клоуном, который цепляется за поведенческие стереотипы из идеологической и душевной лености. Он будет совершенным новым человеком.

Юноша, которого звали Коко Брайс, научился говорить. Сперва думали было, что он повторяет слова как попугай, но тут Коко начал идентифицировать себя, других людей и предметы. Особенно сильно он реагировал на свою мать и подружку, приходивших навещать его регулярно. А вот отец не пришел ни разу.

Его подружка Кирсти коротко подстригла волосы с боков. Она давно хотела сделать это, но Коко ее отговаривал. Теперь же он не мог ей воспрепятствовать. Кирсти жевала резинку, глядя на него сверху вниз.

– Все в порядке, Коко? – спросила она.

– Коко, – указал он на себя. – Ко-лин.

– Да, Коко Брайс, – сказала она, выплевывая слова между жевками.

Мозги у него совсем поджарились. А все эта кислота, эти «Супермарио». Я предупреждала его, но это же Коко, он только и жил что ради выходных, рейвов да футбола. Рабочая неделя для него – это что-то, что надо вытерпеть, и он принимал слишком много чертовой кислоты, чтобы убить время. Ну, я не собираюсь дожидаться, пока этот овощ оклемается.

– Сканко и Линни решили обручиться, – сказала она, – во всяком случае, так я слышала.

Это заявление, хотя и не вызвало у Коко никакой реакции, направило мысли Кирсти в новую интересную сторону. Если он ничего не может вспомнить, то не помнит и статуса их отношений. Не помнит, каким невозможным становился, когда она заводила речь об их будущем.

Туалет.

– Номр два! Номр два! – завопил молодой человек.

Появилась сестра с судном.

После того как ее бойфренд заткнулся, Кирсти села на край его койки и склонилась пониже.

– Сканко и Линни. Обручены, – повторила она.

Он вскинул рот к ее грудям и принялся сосать и кусать их через майку и лифчик.

– Мммммм… Мммммм…

– Отстань от меня! – заорала она, отталкивая его. – Не здесь! Не сейчас!

Резкость в ее голосе заставила его расплакаться:

– Уааааа!

Кирсти с презрением покачала головой, выплюнула резинку и ушла. Впрочем, если врачи правы и Коко сейчас как чистый лист бумаги, она может раскрасить его по своему вкусу. Когда он выпишется, она будет держать его подальше от дружков. Он станет другим Коко. Она его изменит.

Все проштудированные Дженни книги по послеродовому уходу не вполне подготовили ее к тем отношениям, которые устанавливались у нее с ребенком.

– Послушай, Дженни, я хотел бы, чтобы ты сводила меня на футбол в субботу. «Хибз» против «Хартс» на «Истер-роуд». Понятно?

– Не свожу, пока ты не перестанешь говорить, как рабочий, и не начнешь говорить правильно, – ответила она. Содержание его речи и тон его голоса сильно ее беспокоили.

– Да, извини. Я подумал, что хорошо бы увидеть немного спорта.

– Хм, я плохо разбираюсь в футболе, Том. Приятно, конечно, видеть, как ты самовыражаешься и развиваешь интересы, но футбол… это одна из тех ужасных мачистских вещей, и не хотелось бы, чтобы ты этим увлекся…

– Ага, чтобы я вырос таким же, как этот мудак! Ну, как мой отец? Ладно тебе, мать, очнись! Он же чертов слюнтяй!

– Том! Хватит! – воскликнула Дженни, но она не могла сдержать улыбку. Малыш определенно был не так уж и не прав.

Дженни согласилась взять ребенка на восточную трибуну на «Истер-роуд». Он заставил ее встать у внушительного полицейского кордона, разделявшего соперничающие группировки фанатов. Она заметила, что Том, похоже, больше наблюдает за молодежью в толпе, чем за футболом. Их прогнали озадаченные полицейские, сделавшие Дженни выволочку за безответственное поведение. Пришлось ей признать жестокую правду; может, ее сын – каприз природы и гений, но в остальном натуральный жлоб.

Впрочем, с каждой следующей неделей Коко Брайс все радостнее врастал в свое новое тело. Кто сказал, что нельзя и на елку влезть, и не ободраться? Пусть все думают, что старое тело в больнице – это настоящий Коко Брайс. А ему и тут неплохо, новых возможностей масса. Сперва он думал, что ему будет не хватать ебли и выпивки, но обнаружил, что сексуальное влечение сошло почти на ноль, а от алкоголя его детскому телу становится совсем уж дурно. Даже его любимая еда не казалась больше вкусной; теперь он предпочитал более легкую, жидкую, просто усваиваемую пищу. А еще эта постоянная чудовищная усталость. Все, что он хотел, – это спать. А когда бодрствовал – столь многому учился. Его новое знание, похоже, начало вытеснять большую часть его старых воспоминаний.

Юноше в больнице обширная программа терапии по восстановлению памяти так и не помогла. И педагоги с психологами решили: чем пытаться заставить его вспомнить хоть что-нибудь, пусть лучше учится всему с нуля. Такой подход принес немедленный результат, и вскоре молодому человеку позволили отправиться домой. Посещая окрестности, знакомые по фотографиям, он постепенно осознавал, кто он есть, даже если это было скорее благоприобретенное, чем восстановленное, знание. К ужасу своей матери, он даже захотел навестить отца, сидевшего в тюрьме. Кирсти постоянно была рядом. Они же, в конце концов, все равно что обручены, сказала она ему. Он заново учился заниматься любовью. Кирсти была им довольна. Он, казалось, был только рад учиться. Раньше Коко пренебрегал предварительными ласками. Теперь, под ее руководством, он открыл для себя, как использовать язык и пальцы, став искусным и отзывчивым любовником. Они вскоре официально обручились и стали жить вместе.