Александр Трофимов - Необходимей сердца

— Меня могут не взять на третью смену.

— За драку?

— Ты знаешь?

— Свет не без добрых людей.

Матвею показалось, что она подавила зевок. Нехотя понимал Матвей — пересыхали полноводные реки первых разговоров.

— Отряды сокращают, и вожатых будет меньше.

— Жаль, на электричке сюда не наездишься. Была бы у тебя машина… Слушай, ты с врачихами в хороших отношениях, узнай у них, может быть, тебя все же возьмут. К тому же они дружат со старшей пионервожатой.

— Не подумал, — обрадованно сказал он, — ждать-гадать, возьмут или не возьмут, неприятно.

— А ты думай.

День шел очень медленно, он с трудом дождался вечера, пошел в медицинский корпус — продолговатую одноэтажку.

Стоматолога не было. Терапевт Кира сидела в своем маленьком кабинете и читала. Очень светлая лампа делала темноту на улице еще гуще, от нее же новые занавески на окне казались самыми чистыми, какими могут быть.

— Матвей, — она обрадованно захлопнула книгу. — А почему один, где верный друг и оруженосец Юра?

— Занят. — Он солгал. Он просто не сказал Юре, что придет сюда.

Они часто бывали здесь в первой смене, Юра заходил так же часто и во второй, а вот Матвей, после знакомства с Ольгой, стал бывать здесь редко. Он пришел с просьбой, а просьба всегда унизительна.

— Милости просим. Послезавтра приходи с утра детишек взвешивать, — посмотрим, сколько они прибавили.

— Это так важно?

— Так считается. Должны ведь быть какие-то показатели работы. Считается, что дети отдохнули хорошо, если набрали килограммчик-два.

— Глупость какая. Дети должны бегать, веселиться, заниматься спортом, — какой же вес они наберут? Уж тогда наоборот — похудел, значит, зря время не терял летом.

— Это все так, но ничего не поделаешь.

Он был рад, что разговор завязался. Когда шел, придумывал тему для разговора, а все получилось само собой.

Они вошли в ее огромную комнату — у Матвея в отряде такие палаты. Мебели почти не было, и комната казалась еще больше.

— Тебе не рассказывали, как нашу обитель посетил начальник лагеря?

— Нет, а что, искал материал для диссертации: «Воспитание нравственности у медицинских работников пионерских лагерей»?

— Что-то вроде этого, — ответила она со смешком. Ей было всего тридцать, а он называл ее на «вы».

Просьба, ради которой он пришел, не выходила у него из головы. Но спросить в лоб он не смел.

— Собрались мы вчера отметить день рождения медсестренки, а он узнал от кого-то о вечеринке, навострил уши. Оделись здорово: из простыней сделали индийские сари, точки на лбу тушью нарисовали. Не идти же нам смотреть фильмы сороковых годов, которые детям показывают. Только разгорелось веселье, как в окно влезает друг детей и техничек, наш дорогой начальник; дышит с трудом, спрашивает: «Это что за бедлам?» — она зло и похоже передразнила начальника, и Матвей не удержал улыбки и увидел, что его улыбка понравилась. — Поучил уму-разуму, — продолжала Кира. — Уселся за стол и выпил два больших стакана крепчайшего кофе. После него нам не хватило. Ладно бы только кофе выпил, так он битый час рассуждал о смысле жизни, а потом стал плакаться, как трудно ему жить. В заключение своего визита унес все запасы спирта, сказал просто, как ребенок: «Уношу, чтобы душа моя была спокойна за вас». Представляешь? Весь праздник испортил!

Они замолчали, Матвей заговорил первым:

— А где член нашего маленького коллектива — ангорский кот, унесший вчера печенку из столовой?

— Не знаю, наверное, ушел опять за ней.

— Теперь-то за печенкой хорошо смотрят.

— К сожалению, да.

Кот проживал в лечебном корпусе на правах хозяина.

Чай вскипел.

— Как видишь, вместо кофе приходится пить грузинский чай.

— Да, дошли до ручки, — в тон ей сказал Матвей.

На столе появилось печенье. Надо было наконец решаться, и он с чувством брезгливости к себе спросил:

— Начальство не поделилось за чашкой кофе планами, кого оставить на третью смену?

— Нет. А ты боишься, что не возьмут?

— Боюсь.

— О тебе нормально отзываются. Потом не забывай, есть вожатые, которые уж точно не поедут, — это двое подменных. Вера поедет с ребенком к морю — вот еще один спаситель для тебя, раз уж ты боишься. Ну и остается один человек, будем надеяться, что это будешь не ты. В крайнем случае попробуем упросить начальника, думаю, он нам не откажет.

Ему захотелось уйти. Цель сжимает время. Цель достигнута — и время растягивается, наполняясь достигнутым.

Утром Кира мигнула ему за завтраком. Он подошел — врачи и старшая пионервожатая ели за отдельным столом.

— Все нормально, ты остаешься. Никто и не думал тебя не брать. Могу даже сказать больше — на третьей смене ты будешь подменным, будет больше времени, и заходить будешь почаще. Договорились?

— Договорились. Спасибо.

В тот же день Матвей увидел Ольгу. Ему хотелось подбежать, обнять.

— Остаюсь, — сказал он ей.

— На второй год?

— На третью смену.

Она поцеловала воздух.

Хорошо жить на свете!

У Матвея был отгул, и он решил съездить на день домой. Он провел скучный день. Родители были в отпуске. Матвей лег, закрыл глаза и увидел Ольгу: вот она идет по дорожке, вот играет в теннис, вот улыбается, и каждое ее движение переживается им как наяву.

Он сходил в кино, долго мылся, пытаясь читать книгу, вечером вышел подышать. Кончили работать заводы, люди торопились домой. А Матвею некуда было торопиться. Впереди молодая женщина катила коляску. Было что-то знакомое в ее походке. Обгоняя, Матвей заглянул ей в лицо: Наташа! Учились вместе десять лет. В школе и не дружили нисколько, а сейчас обрадовались друг другу искренне, словно коснулись паутинки, связывающей их с детством.

— Привет.

— Привет.

— Твой? — кивнул Матвей на коляску.

— Твоя, — поправила, улыбнувшись, Наташа.

— Как поживаешь?

Почему люди не спрашивают друг друга: о чем ты думаешь сейчас? Какое самое глубокое впечатление было у тебя на этой неделе? Нравятся ли тебе эти облака?

Спрашивают о зарплате, о работе, о купленной мебели.

— Хорошо, — она кивнула на девочку. — А ты? В институт не попал?

— Нет.

— Зря. Без диплома тебя замуж не возьмут, — пошутила она. — А я, отец, поступила, в политехнический.

— Поздравляю. А почему именно в него?

— Потому что легче пройти. Сейчас все в гуманитарии подались.

— Ты наших никого не видела?

— Нет. Знаешь, все как-то забывается, я иногда думаю, что детства и не было.

«Неужели и я через несколько лет буду думать: а было ли детство? Ведь если нет детства, то нет и человека. Родник нашей души бьет из детства. И если камешки забот, необходимой суеты, ненужных разговоров закрыли его, то и человек становится неполноценным. Он теряет лучшее, что в нем есть, а люди становятся похожими друг на друга, как карандаши из одной коробки».