Александр Трофимов - Необходимей сердца

— Не думай обо мне плохо, — осторожно скатились на Матвея искренние слова.

Он коснулся щекой ее плеча, гладкого, как выброшенный морем камень, потерся.

— Ты оброс.

— Даже волосы тянутся к тебе. Прятались в щеке, а теперь вышли к тебе.

— Не забудь побриться утром.

Он вспомнил, как однажды, в детстве, найдя на берегу камешек, положил его солнечной стороной на щеку и долго так лежал, пока тепло лучей, спрятанное в глянцевом камне, не растворилось в щеке. Он выбросил тот камень в море чтобы никто на него не наступил.

Воспоминание это тут же провалилось, как тот голыш в воду.

Они заснули одновременно и проснулись одновременно, потому что были одним существом.

За завтраком она сказала ему:

— Мне надо будет ближе к вечеру навестить подругу.

— Надолго? — он не мог скрыть своего огорчения.

— К семи пойду. Часа три пробуду. И ты сходи куда-нибудь.

Да он и секунды не смог бы пробыть в этих стенах один, ведь стены как люди, они все помнят.

— Хорошо, — только и оставалось ответить ему.

Днем они купили арбуз, дыню и многое другое и устроили пир.

Он проводил Ольгу до метро и понял, что идти ему некуда.

Матвей позвонил Серегину. В школе они сидели за одной партой — и многие считали их друзьями.

— Какими судьбами? — поинтересовался приятель.

Матвей объяснил, что приехал из лагеря на день.

— Правильно сделал, что позвонил. Столько времени не виделись. — Обряд слов кончился. — Ты занят?

— Нет.

— Дуй ко мне.

— Дую.

В подъезде пахло краской.

Вместительный лифт, недовольно гудя, поднял его на шестой этаж. Стены лифта были расписаны городским фольклором, и самая невинная надпись была сделана нетвердым детским почерком: «Кузикин дурак, потому что отличник».

Серегин быстро открыл дверь.

— Чао, бамбино, — протянул он руку.

— Привет.

— Такое чувство, что видел тебя совсем недавно.

Матвей поймал себя на той же мысли.

— Если хочешь, бери тапочки. Любые.

Из большой комнаты выглядывал рояль, и, хотя Матвей не умел играть, хотелось дотронуться до белых расшатанных клавишей.

В комнате все было по-прежнему, только вместо портрета Хемингуэя висел большой, не очень удачно сфотографированный, коллективный портрет какого-то ансамбля.

— Это «Машина времени», — пояснил Серегин.

Его слова прервал звонок.

— Это, должно быть, девчонка одна, Наташа. Познакомился в институте. Абитуриентка.

В передней послышались девичьи голоса.

В комнату зашли уже втроем.

Девушки представились — Вера, Наташа.

— Как идет подготовка к экзаменам? — поинтересовался хозяин дома.

— Я сидела с утра, — сказала Вера.

— А я в кино была, — засмеялась Наташа.

— И это правильно, — одобрил Серегин. — Перед смертью не надышишься. Давайте что-нибудь выложим на стол и побеседуем как люди. Вы мне поможете, Наташа?

— Помогу.

И они ушли.

Безостановочный звонок прокатился в комнате.

— Вот и последние гости, — прокомментировал Серегин.

Вошли высокий красивый парень и с ним тоненькая, как балерина, девушка.

— Это наш преподаватель Олег, а это староста нашей группы Ксения, — сказал хозяин.

Шумно сели. Немного выпили.

Общаться стало свободней.

Включили магнитофон, и он запел мягким итальянским голосом.

Все вышли в комнату и стали танцевать. Улыбка не сходила с девичьих лиц, словно была постоянной их принадлежностью. Ксения чуть насмешливо смотрела на Матвея. Но как он мог пригласить ее, чувствовать под пальцами ее тело, если в городе была его Ольга, нежная Ольга. Подумал со страхом: «А вдруг и она сейчас с кем-нибудь танцует?» Но отмел эту мысль.

— Значит, вы тоже к нам, девочки? Это похвально. — Олег усмехнулся. — Но ведь у нас строго. Мозг должен быть заполнен мыслями, как стол Гаргантюа закусками. Увы, главное — это мысли и люди, способные их претворять в жизнь. Последний процесс именуется трудовым подвигом. А что касается чувств, они отмирают.

— А по-моему, чувства не отмирают, — сказала одна из девушек.

— В наш век чувства даже становятся острее, возвышенней, — поддержала ее другая.

— Нет, острее они станут, когда у человека для них будет время. А у нас нет времени ни для настоящей любви, ни для настоящей ненависти…

По голосу Олега чувствовалось, что он любил такие споры.

— А откуда вам это известно, позвольте полюбопытствовать?

— Из литературы. Из искусства.

— У вас, наверно, всегда были пятерки по литературе?

— Да.

Выпили вновь и вновь заспорили, потом снова танцевали и снова спорили.

Ольга, милая Ольга, где она теперь? Ведь он ее любит, но разве сумел бы он объяснить: за что? За доброту? Миллионы женщин добры. За красоту? Миллионы женщин красивы.

Матвей вдруг забеспокоился. «А что, если Ольга придет раньше?»

Он поднялся из-за стола и ушел. И его отпустили без сожаления, все были разогреты вином, продолжая жонглировать словами.

Ольги около дома не было, он даже обошел вокруг на всякий случай. Она пришла в одиннадцать. От нее слабо пахло вином. Он сказал ей об этом.

— Конечно, — ответила Ольга, — мы немного выпили, я же не видела ее полгода. От тебя, кстати, пахнет тем же.

Она поцеловала его, и хорошее настроение сразу вернулось.

…Неужели то, о чем люди молчат или говорят неоправданно грубо, зло, что более всего другого на свете невыразимо, — неужели это произошло с ним? Он не ожидал случившегося, и оно было доступно ему во всей глубине и неожиданности. Он не позволял себе думать о случившемся, но это было как болезнь, а разве можно о болезни не думать?

Сумел ли он отдать равное взятому? Он забывал иногда о своем счастье и часто мучил себя ее словами: «Не думай, что я плохая».

Они виделись часто, как только дети засыпали, он шел к заветному месту в лесу. Быть может, в их отношениях произошло что-то непоправимое. Ольга, казалось ему, стала сдержанней. С чувством потери вспоминал Матвей их первые встречи.

А лето подходило к концу.

— Давай пойдем на поляну, давно там не были, — как-то предложила Ольга.

Ночи вдруг стали холодными. Природа явно повернула к осени.

Они шли, прижавшись друг к другу, Ольгины волосы щекотали его лицо, и от этих прикосновений становилось жарче.

Их ноги цеплялись за корни сосен. Иногда сосны скрипели, и Ольга прижималась в такие секунды сильнее. Подошли к поляне и остановились перед ней, как перед невидимой границей. Несколько огоньков вдали обозначали село, оттуда доносилась музыка, должно быть, из клуба.

— Давай вернемся, — сказала Ольга.

Он молчал, и она подумала, что ему хорошо здесь. Справа от них мрачнело давно срубленное дерево. Они подошли к нему.

— Ну давай сядем.

Они сели.

— Зря мы сюда пришли.