Тю Ван - Тайфун

Было девять часов утра. На дороге появилось несколько деревенских парней, возвращавшихся в деревню с рынка. Они несли какие-то покупки, шли не спеша, вразвалочку, весело переговаривались. Увидев на поле множество девушек, остановились и вытаращили глаза.

— Смотрите, а вон у той, что повыше, ножки-то ничего, а!

— Только загореть почему-то не успели!

Школьницы, к которым относились эти слова, не знали, как себя вести, — то ли смеяться, то ли плакать, то ли бежать. Одна так и сделала: бросила колосья в воду и кинулась к подругам.

Парень с длинными завитыми волосами прокашлялся и скороговорочкой прогнусавил вслед убегавшей девушке куплет из пошлой песенки:

В волости хватало бездельников. В годы долгой оккупации часть молодежи, особенно дети состоятельных родителей, привыкла ничего не делать. Все, что умели эти здоровые парни, — околачиваться на рынке, торговаться или торговать. Заветное желание — купить рубашку поярче, а брюки поуже. Эти лодыри не давали проходу ни одной девушке. Однако бравые молодцы быстро линяли, превращаясь в мокрых куриц, как только оказывались перед местными властями. А когда проходил очередной набор в армию, их словно ветром выдувало из селения! Однако стоило появиться праздничной процессии, приехать в деревню кинопередвижке или артистам, как напомаженные хлюсты в таиландских сандалетах, добытых у спекулянтов, оказывались тут как тут, пели, шумели и хулиганили.

Люди, работавшие на поле, поначалу не обратили внимания на незваных гостей. Но поведение их становилось все развязнее, приставания — все назойливее, и тогда одна артистка, женщина уже немолодая — ее звали Тхин, — разогнулась, огляделась по сторонам и сразу поняла, в чем дело.

— Девушки, послушайте-ка! — крикнула она. — Предлагаю поприветствовать нарядных молодых людей, которые, прогулявшись на рынок, теперь пришли помочь нам. Давайте-ка, девушки, свои серпы, отдадим их этим молодцам.

Парни продолжали бесцеремонно разглядывать девушек. Один из них, похожий на пестрого головастика из-за яркой одежды и красных прыщей, усыпавших все его лицо, — это он пропел начало песенки про любовь — осклабился во весь рот, показав несколько золотых коронок.

— А что, если будет любовь, то почему бы не преодолеть горы?!

Тхин рассмеялась.

— Верно говоришь. Только до гор далеко, а рис — вот он. Его и надо нам одолеть в первую очередь. На вас наряды не для работы, а то бы вы нам, конечно, помогли, ребятки, так ведь? Но что поделаешь, вы, наверно, поете хорошо? Вот этот, с золотыми зубами, куда какой голосистый! Спойте-ка нам, чтобы повеселей работалось.

Предложение Тхин подхватили:

— Пускай споют что-нибудь веселое!

Такого поворота парни не ожидали. Поняв, что попали в дурацкое положение, они поспешили прочь.

Девушки проводили их хохотом, а Тхин прокричала вдогонку:

— Эй, детки, не забывайте, что на дворе-то тысяча девятьсот шестидесятый год. Не найти вам теперь щели, куда можно было бы забиться и спрятаться от новой жизни!

Повар из воинской части принес на мерно покачивавшемся коромысле два ведра воды. Опустил их на землю у края поля и позвал:

— Девушки, сестренки! Подходите водички попить! А на этих оболтусов не стоит и внимания обращать — с ними жизнь разберется!

Девушки столпились возле баков. У всех от жары давно уже пересохло в горле. Повару совали кто кружку, кто жестянку, а он, не разгибаясь, наполнял их черпаком, сделанным из консервной банки. Вода была теплой, но ее пили жадно, и она, словно хмель, кружила головы. Лица работников раскраснелись, волосы слиплись от пота и блестели. Подтянулись мужчины, усталые, молчаливые.

— Ну вот, теперь будешь знать, как рис достается, — обратился шутливым тоном руководитель ансамбля к одной из девушек. — Ни одного зернышка из чашки не выбросишь, как вспомнишь про это поле!

Девушка удивленно посмотрела на говорившего и ответила:

— Я рис и так никогда не бросала, а работы не боюсь!

Шутник, смешавшись, отошел в сторонку. На поле повсюду лежали небольшие снопы. Десятка два учеников относили снопы на край поля и раскладывали их для просушки. Работа тоже была не из легких, потому что носить рис приходилось на руках — ни одной плоскодонки, ни одной бамбуковой плетенки не было. Наконец кто-то из ребят сообразил: с разрешения крестьян нарубил в деревне молодых бамбуковых побегов и сделал из них подобие волокуши. Дело пошло быстрее. Примеру изобретателя последовали другие, и скоро ребята, впрягшись в свои нехитрые приспособления, принялись свозить рис к дороге, как заправские рикши.

С каждой минутой прибавлялось опыта и у жнецов. Теперь они уже не стремились захватить в левую руку как можно больше колосьев, чтобы потом, напрягая все силы, сделать снопик потолще и подлиннее. И тут появились лидеры. Пятеро молодых мужчин далеко оторвались от всех. Выделялся один: он захватывал всего несколько колосков зерна, легко срезал их под самый корень и складывал аккуратные ровные снопы слева от себя. Глядя на него, учились другие. Работать стало вдруг легче, показалось даже, что и усталость проходит сама собой.

Несколько местных женщин, возвращавшихся с рынка, остановились посмотреть на вырвавшегося вперед жнеца.

— Нет, вы посмотрите-ка, как он жнет, совсем не по-нашему. Снопики крохотные, наверно, половину риса на поле оставляет!

Но за жнецом не оставалось ни одного колоска, а он продолжал работать все так же споро. Груды снопов у края поля быстро росли. Под горячими лучами солнца рис быстро подсыхал и становился золотисто-желтым. Ученики подвешивали связки снопов к коромыслам и уносили их в деревню. Снопы, словно сытые поросята, важно покачивались в такт шагам.

Издалека вновь послышалась песня — пели в селении, но настроение поднималось и здесь, на поле. После обеда людей стало больше. На подмогу явились крестьяне из соседних кооперативов и даже некоторые местные единоличники. Люди, живущие на земле, не могут оставаться равнодушными, когда дело касается урожая. Враждебная настороженность постепенно исчезала. Местные жители учили горожан, как нужно передвигаться по полю, чтобы не пропустить ни одной метелочки драгоценного риса…

На дворе у торговки Тап девушки молотили рис. Двор был когда-то вымощен кирпичом, но от времени стал щербатым, потеряв свой первоначальный цвет. Рисовая шелуха сыпалась на горячие от солнца кирпичи, кружилась в воздухе. Шесть девушек таскали взад-вперед катки. Солнце слепило глаза, кожа от пыли зудела. Двор окружала плотная бамбуковая изгородь, и казалось, что находишься не на улице, а в печи для обжига известняка. Под тяжелыми каменными катками трещала рисовая солома, поскрипывал, освобождаясь от шелухи, рис. Девушки все чаще останавливались, чтобы передохнуть. Кирпич обжигал босые ноги, зернышки риса впивались в ступни. Пот заливал глаза, стекал по спине. Платья промокли насквозь, словно после проливного дождя.