Жамбын Пурэв - Гром

Он погибает от яда. Батбаяр тоже опасен — опасен Аюуру, казначею сайн-нойон-хана, всегда умевшему поживиться за счет своего хозяина при его жизни, а теперь, после смерти хана, и вовсе собравшемуся ограбить его наследников. Обманом отдает Аюур парня, семья которого батрачит в его, казначея, хозяйстве, в руки палачей-истязателей богдогэгэновского министерства внутренних дел. И вновь случай оставляет Батбаяра в живых, а в год революции приводит пленником на строительство речной переправы в стане белого сотника — атамана Сухарева. Его признает унгерновский инспектор капитан Волков, под именем которого скрывается и успешно действует в тылу белых красный разведчик, революционер Железнов. Протянутая им Батбаяру рука помощи, указанный ему путь борьбы с белыми бандами под знаменами Сухэ-Батора — это рука помощи большевистской России всему монгольскому народу, который раз и навсегда выбрал себе дорогу. По совету замечательного командарма Батбаяр заканчивает политкурсы и возвращается в родные места в качестве уполномоченного народной власти. Сильный и благородный, как сама эта власть, он приезжает не мстить старым врагам, но устанавливать новый, справедливый порядок.

Быть может, в произведении Ж. Пурэва совпадений и разного рода случайностей немного больше, чем обычно бывает в жизни, но все они воспринимаются как условность в романтически приподнятом повествовании, как необходимые сюжетные крепи. И дело не в них, ибо образ героя, прошедшего великую школу жизни, оказавшегося выносливее, а где-то и счастливее других, безусловно удался его создателю. Проследив его путь, читатель верит и в убежденность и в силу Батбаяра, как верит он в Ширчина (Б. Ринчен, «Заря над степью»), в Еролта (Л. Тудэв, «Горный поток»), в Дугара (Н. Банзрагч, «Путь»), в подлинных героев романов Д. Намдага «Смутное время», Ч. Лодойдамбы «Прозрачный Тамир», С. Дашдэндэва «Красный восход».

Как уже понял читатель, в романе, написанном на богатом историческом материале, наряду с вымышленными героями действуют реально жившие в первое двадцатилетие нашего века и «вершившие историю» лица. Воссоздавать портрет Намнансурэна автору, по его словам, помогли дневниковые записи хана, которые вел он в течение двух месяцев пребывания в Петербурге, а также воспоминания Жамба, отца писателя, служившего у сайн-нойон-хана. Имея целью изобразить в начале романа основательность и патриархальность быта, обстановки, в которой живут не слишком далеко один от другого единокровные братья Намнансурэн и Ринчинсаш, писатель прибегает к ненавязчивым, но заметным параллелям с «Одноэтажным павильоном» В. Инжаннаша, романом середины XIX века. И надо сказать, добивается желаемых ассоциаций и впечатления. Вставные рассказы и притчи в романе также напоминают нам подчас классическую обрамленную повесть, создают у читателя именно то настроение, на которое рассчитывает автор.

Герои Пурэва меньше говорят, больше думают, и это соответствует национальному характеру монголов. Убеждает и образность, афористичность народной речи и речений, а еще — искусная символика, которой с большим чувством меры пользуется автор. Не станем говорить о вполне ясном громе, пугающем Батбаяра в начале романа и карающем его врага в конце. Вспомним о прозвищах, которые у Пурэва так удачно дополняют и углубляют образ. Горным жаворонком прозвали люди пятнадцатилетнего Батбаяра, и мы верим, что он — птица высокого полета, что ему судьбой назначено подняться высоко, увидеть и свершить многое. Розовым нойоном стали звать Намнансурэна за цвет лица хорошо знавшие его земляки. Что ж, в эпоху, когда красные стали символом добра и прогресса, а белые — синонимом косности и зла, нойон-то, пожалуй, и впрямь был розовым. А учитель его — Дагвадоной, всевидящий, все понимающий и оттого печальный? Он же и вправду Смурый, как звали его во владениях хана…

Однако достаточно. Пора читателю самому окунуться в глубины предлагаемого ему повествования.

От редакции

В тот день, ближе к полудню, паутинки облаков, парившие в вышине, сбились в пухлую грозовую тучу, а белесое, выцветшее от несусветной жары небо налилось густой синевой. Сразу стало душно: вот-вот на степь, выжженную палящим солнцем, обрушатся струи теплого ливня. Наконец упали первые капли дождя, в небе громыхнуло, и тут же засвистел, завыл невесть откуда налетевший ураган. Под его порывами затрепетали, пригнулись к земле кусты караганы и саксаула. Птицы, сложив крылья, камнем попадали вниз — под защиту кустарника. Ураган взметнул в воздух красноватую пыль, сбил ее в плотную, непробиваемую стену и погнал по долине. На какое-то мгновение показалось, будто сама земля встала на дыбы и наступает конец света…

Но вот затянуло хмарью весь небосвод, по земле застучали пробившиеся сквозь ревущие порывы ветра дождевые капли, и тут из брюха чернильно-черной тучи вдруг вывалился длинный, призрачно-синий сгусток пламени и неторопливо поплыл к обширному, покрытому буро-зелеными зарослями саксаула, взгорью. Чиркнув по холму, он словно бы оттолкнулся, подскочил ввысь и сразу же все вокруг залил мертвенно-белый свет.

Застыв в изумлении, следили за происходящим женщина и мальчик, укрывшиеся от непогоды в кустах, пока расколовший небо треск не бросил их ничком на землю. Но едва отгрохотали громовые раскаты, как мальчик вскочил и снова уставился в небо.

— Мам, а мам! Это что? Это что такое с неба спускалось?

— Тихо, сынок, тихо! Боже ты мой.

— Случилось что-нибудь, мам?

— Погоди, погоди, сынок. Ом мани падме хум! [1] Ом мани падме хум — дословно: жемчужина в цветке лотоса, то есть Будда. Начало буддийской молитвы.

— А что это было, мам?

— Слышала я, иногда дракон с неба падает на землю. Видно, это и случилось. Что же еще может произойти в безлюдной степи.

— А что теперь будет?

— Больше ничего. Сейчас бояться уже нечего.

— А тот дракон? Что с ним?

— Ничего, сынок. Дракон — это ведь божий конь, и летает он всегда над облаками, во владениях небесного хана. Ну а если задремлет, так вместе с дождем падает на землю. В это время и молнии сверкают и гром гремит, землю сотрясает.

— Мам! А драконы под землей живут?

— С чего ты взял?

— Ну как же, ведь в барханах находят здоровенные такие кости и говорят, что они драконовы.

— Люди говорят, что Хан-тенгри, свирепый сахиус [2] Хан-тенгри, свирепый сахиус — в монгольских шаманских текстах упоминается как верховное небесное божество. , восседая на драконе, объезжает свои заоблачные владения. С ног, головы и хвоста дракона все время сыплются синие искры, вспыхивают молнии, а мчится он быстрее стрелы. А еще говорят, когда он отряхивается, поднимается страшный ураган, начинаются наводнения…

Читать дальше