Даниэль Шпек - Bella Германия

На полу – ковровое покрытие, стены оклеены желто-бежевыми обоями. Вот только с потолка свисали голые лампочки. Джованни уже купил двуспальную кровать из ДСП, удобный матрас, обеденный стол, диван и телевизор. Он с гордостью щелкнул кнопкой на боку ящика из дубовой фанеры, и на экране медленно проступила заставка Второго немецкого канала.

– Фантастика, правда? На самом деле в Германии давно в ходу цветное телевидение. Это очень дорого, но через пару лет мы обязательно купим.

Винченцо скептически оглядывал пирамиды ящиков из-под фруктов. Он давно подозревал неладное и только не желая ронять дядю в глазах восторженной супруги не заговаривал о его машине.

А Джульетта? Она решила просто наслаждаться жизнью. Никто не понимал, почему она избегала этой Германии, почему ни разу не навестила брата. Но сейчас у нее в голове будто что-то переключилось. Теперь ей казалось, что эта страна, которую она исколесила вдоль и поперек в своих мечтах, перевернет ее жизнь. «Германия для меня как кислород, – призналась она позже Джованни. – Нигде мне не дышалось так легко».

Вечером Джульетта застелила диван в гостиной вышитым постельным бельем из приданого Розарии, а диванные подушки положила на пол, соорудив еще одну постель. Винченцо с подозрением следил за действиями матери.

– Это только на лето, – заверила она. – Когда начнется школа, ты вернешься домой.

На кухне Джованни и Розария мыли посуду после ужина.

– Где будет спать наш ребенок? – шепотом спросила Розария.

Джованни приложил ладонь к ее животу.

– Ой, уже толкается! – Он улыбнулся. – Не волнуйся, это временно.

– Macché [79] Да ладно… ( ит. ) , никто не толкается еще. Ты уже сказал ей?

Джованни покачал головой. Разумеется, он все сказал сестре, поскольку она же шила подвенечное платье. Никто не должен был узнать их тайну раньше времени.

Когда Джульетта вошла на кухню, он быстро убрал ладонь с живота жены.

– Прости нас, Розария, – сказала Джульетта.

Энцо позвонил тем же вечером. У Джованни, как только услышал в трубке его голос, в голове помутилось от злости, ну что за дурак этот Энцо, выставил себя на посмешище перед всей деревней. Мужчина, от которого ушла жена, на Сицилии навсегда ронял себя в глазах общества. Ведь сердце семьи – женщина.

– Успокойся, Энцо, твоя жена в порядке… Нет, ничего не случилось… Просто она вся в заботах… Подожди, я тебе ее дам…

Но Джульетта в ужасе отшатнулась и затрясла головой.

– Прости, Энцо, – сказал Джованни. – Она не хочет, я ничего не могу поделать.

Судя по характерным звукам, Энцо звонил из таверны на деревенской площади. Потом трубку взяла Кончетта – и на Джованни обрушилась самая пламенная из проповедей, какие ему только доводилось слышать в жизни. Черти, геенна, мрак преисподней и раскаленные сковороды для грешников – Кончетта огласила весь список, по временам срываясь на визг, как будто только так и могла докричаться до Германии.

Джованни представил себе таверну, где полдеревни собралось приобщиться к семейной драме Маркони, словно к греческой трагедии или опере Пуччини, и кровь бросилась ему в лицо. Превозмогая стыд, Джованни сунул сестре телефонную трубку.

Джульетта тщетно пыталась урезонить Кончетту: «Мама, у меня все в порядке, у Винченцо тоже!» – мать не оставила ей ни шанса быть услышанной.

– Я не знаю! – кричала Джульетта в ответ на вопрос, что станется с ее семьей и ребенком. – Мама! Я не знаю!

Джульетта швырнула трубку на рычаг телефона. Появился Винченцо в трусах и накинутом на плечи одеяле и вопросительно посмотрел на мать. Из гостиной доносился бубнеж телевизора: в Америке астронавты готовились к первому полету на Луну.

У Джульетты не было продуманного плана действий, она полагалась на интуицию. Обычно она была куда рассудительнее брата, но на этот раз понятия не имела, что делать. Знала только, чего нельзя делать ни в коем случае: возвращаться к Энцо.

Поздним вечером они с Джованни курили на балконе, как когда-то на скамейке перед церковью. Только теперь за их спинами была не церковь, а бетонная громада многоэтажки – темная, если не считать редких освещенных окон.

Ночь выдалась душной, где-то вдали громыхала летняя гроза.

– Наверное, я плохая жена, – сказала Джульетта. – И никудышная мать.

– Чепуха! – отозвался Джованни. – Просто ваш брак переживает сложный период.

– Тринадцатый год? Джованни, я уже столько лет жду, когда оно наконец «стерпится – слюбится».

– А что такое любовь? Чувства приходят и уходят. Семья – единственное, что остается.

Джульетта выпустила в темноту струйку дыма. Брат взял ее за руку:

– Послушай, я здесь ради тебя. Если только нужен тебе, конечно. Подумай о Винченцо. Кончится лето – ему ведь в школу.

Джульетта вспыхнула:

– Я думаю о Винченцо! И о маме тоже. Я делаю все, что от меня требуют, и все равно кругом виновата.

Она почти плакала. Джованни обнял сестру:

– Джульетта, милая, ты все делаешь верно.

– Последние тринадцать лет я жила в темноте, солнце сияло для других. Джованни, в мире произошла революция, а чем я в это время занималась? Стирала, готовила, ходила по магазинам. Водила Винченцо к врачу. И знаешь что? Этот сумрак вокруг меня был тенью мамы.

– При чем здесь мама?

– Это она привезла с собой старую Сицилию и держала меня в ней, как в клетке… «Мы маленькие люди… – передразнила Джульетта. – Крестьяне. Жертвенные агнцы… Мы не заслужили счастья». Она не могла позволить мне то, о чем сама не имела ни малейшего представления.

Джованни в задумчивости смотрел на сестру. Пожалуй, она права. Он оглянулся на гостиную, где перед телевизором сидел Винченцо, и плотнее притворил балконную дверь.

– Я постоянно слышу ее голос… – Джульетта тряхнула головой. – Стоит только решиться на что-нибудь – и он тут как тут… «Ты не смеешь! Знай свое место!»

– Джульетта, – Джованни посмотрел на сестру, – что ты задумала?

– Ты читал Маркса? – спросила вместо ответа Джульетта.

– Мадонна, он-то здесь при чем?

– В Милане я купила его книгу, «Капитал»… Так вот, Джованни, бытие определяет сознание… Понимаешь? Это все Сицилия, – во мне, в тебе, в нас… Я ни черта не понимаю в политике, но одно знаю наверняка: мы либо умрем, либо сами станем хозяевами своей судьбы, третьего не дано…

– Что ты намерена делать? – повторил Джованни.

– Если американцы летают на Луну, то мне уж точно позволено перебраться через Альпы.

– Не обольщайся, Германия далеко не рай.

– Мне не нужен рай, Джованни. Я просто хочу жить.