Александр Сегень - Похоронный марш

— Это что, он сам и есть актер, да?

Кавалер кивнул:

— Само собой.

— Отстегни ему, Эдик, рублевочку, — попросила Валя, и розовощекий Валин знакомец дал слепому актеру мятый рубль.

— Пострадавший вы человек, — сказал дядя Костя Человек. — Разрешите мне пожать вам руку.

И он пожал слепому руку, и в этот миг старик Типунов распахнул воротца своей голубятни, и в небо взвились его чудесные голуби, замелькавшие в глазах слепого, а тетя Вера Кардашова сказала:

— А можно мне у вас взять автограф?

Слепой явно не ожидал такого. Он несколько секунд сидел неподвижно, потом встал и, растопырив руки, сделал три шага в сторону тети Веры.

— Красавица, — сказал он. — Какая вы красавица!

— Да как же ты видишь-то? Ну артист! — воскликнула Фрося.

— Да, я вижу, — сказал слепой. — Мы, слепые, видим не глазами, а душой, и, может быть, очень многое мы видим гораздо лучше, чем другие люди. Я вижу, что эта женщина… Она необычайно красива душой.

Он подошел к тете Вере и прикоснулся к ее плечу своей слепой рукой.

— Спасибо вам, что вы так красивы, — сказал он со слезой в голосе. — Дайте мне что-нибудь, где поставить подпись.

— Сейчас, подождите, я принесу, — сказала тетя Вера и быстро пошла домой.

Дранейчик тоже побежал домой попросить у отца денег для слепого актера. И я решил попробовать. Мать бы, может быть, дала, если б у нее было, но ее самой не оказалось дома, а бабка даже с какой-то злостью прогнала меня:

— Какой слепой?! Да идиоты к шуту! Не клянчь у меня ничего. Небось на папиросы. Иди, иди.

— Злая ты, — сказал я бабке. — Я у тебя попросил, а ты… Эх ты!

И я вернулся во двор ни с чем.

Слепой стоял около песочницы, а за доминошным столом уже разместились доминошники. Дядя Витя Зыков обвинял пенсионера Смирнова в жульничестве.

— Мухляж! — возмущался он. — Я не люблю, когда мухлюют.

Его жена Валя заканчивала избиение ковра. Дранейчик принес слепому 50 копеек и павлинье перо, которым очень дорожил. Валя Лялина и человек с портфелем уже ушли. Слепой стоял и терпеливо ждал. Наконец из первого подъезда выбежала тетя Вера Кардашова. В руках у нее была открытка с фотографией Иннокентия Смоктуновского, которую она подала слепому вместе с шариковой авторучкой и сказала:

— Так долго искала вашу фотографию, вот наконец нашла. Пожалуйста, подпишите.

— Тьфу ты! — зло рассмеялась Фрося. — Вторая еще артистка нашлась. Ну, прямо индийское кино, ей-богу!

Но тетя Вера, нисколько не смутившись, добавила:

— У меня всех актеров есть фотографии. И вас я очень хорошо помню, когда вы, молодой, во МХАТе выступали — мне тогда еще тринадцати лет не было, но я на все спектакли ходила — я взросло выглядела. Театралка была. Вот здесь распишитесь, не на этой стороне — на этой-то фотография.

И слепой поставил свою подпись на открытке с изображением Иннокентия Смоктуновского. Подпись была крупная, но аккуратная. Я ее очень хорошо помню. Вот она:

Понять фамилию по ней невозможно, но видно, что это автограф, а не что-нибудь.

— Спасибо вам, — сказала тетя Вера.

— Нет, вам спасибо, — сказал слепой артист. — И вам всем огромное спасибо.

Как раз в ту минуту мимо шла с избитым ковром Валя Зыкова и сказала слепому:

— Не за что.

Слепой поклонился, как кланяются актеры, и пошел прочь из нашего двора — пок, пок, пок, пок, пок. Как только он исчез, из второго подъезда вышла моя бабка, подошла ко мне и спросила:

— Где ж твой слепой?

— Только что ушел, — сказала тетя Вера Кардашова.

— На-ка, догонь его, дай ему, — сказала мне моя бабка и дала двадцать копеек. Я припустился бежать. На Массовой улице слепого не оказалось, я пробежал по улице Братьев Жемчужниковых. Так далеко он уже не мог уйти. Оставался Старопитейный переулок. Действительно, он шел по Старопитейному и курил. Около кафе-мороженого остановился и посмотрел на вывеску. Тут я его и догнал:

— Дядя артист! Дядя артист! Подождите, вот вам еще 20 копеек от моей бабки.

Он оглянулся. Глаза его шагнули по сторонам и подскочили к небу. Синих очков на липе слепого артиста уже почему-то не было. Взяв мои 20 копеек, он низко поклонился, прижав к груди левую руку, и произнес:

— Благодарю вас, сердечный друг мой. На эти деньги я смогу купить себе лишний кусок хлеба. А теперь скажите мне, достопочтенный брат мой, что тут написано?

— Кафе-мороженое, — сказал я. — А как вы догадались, что здесь что-то написано?

— Я всегда чувствую, когда что-нибудь где-нибудь написано, — сказал слепой. — Я могу даже книги читать, хотя не вижу страниц — если книга гениальная, от нее исходит такой дух, что я чувствую не только общий строй повествования, но и отдельные частности. Впрочем, вы еще слишком молоды, любезный мой товарищ, чтобы понять это. Пожалуй, а не зайти ли нам в кафе?

— Пожалуй, — сказал я, и мы зашли.

В кафе-мороженом мы сели за столик, и слепой заказал мне мороженое с апельсиновым сиропом, а себе рюмку коньяку. Когда принесли, он тут же расплатился, выпил свою рюмку и сказал:

— Ну, сердечный друг мой, прощайте. Кушайте не спеша свое мороженое, а мне пора идти. Не поминайте лихом несчастного артиста.

Когда он ушел, я долго ел свое мороженое и представлял себе, будто я уже взрослый, сижу себе как ни в чем не бывало в кафе, хлопнул пятьдесят граммов коньяку и ем мороженое, чтобы вспомнить детство. Рюмку я придвинул к себе, и какой-то парень, явный маменькин сыночек, с завистью поглядывал на меня и сердито отвечал что-то своей мамочке.

Вечером я пошел в гости к Веселому Павлику, который вернулся с работы как раз, когда я сидел в кафе, и мне не довелось в тот вечер услышать его великолепного пения. Я во всех подробностях описал Павлику приход слепого и потом тютелька в тютельку повторил повесть о несчастном актере, по возможности сохранив все интонации и экспрессию рассказчика. Веселый Павлик очень внимательно выслушал меня, а когда я закончил, он взял свою самодельную деревянную флейту, немного подудел в нее задумчиво и сказал:

— Да, таков артист.

Спустя десять лет, вернувшись из армии, я несколько раз ездил за город на электричке, чтобы побывать на том месте, где были найдены останки моей матери Анфисы, замерзшей зимой в лесу возле болотца. Каждый год там распускаются ирисы, и мне очень нравилось смотреть на них. Когда я в третий раз ехал туда после армии, был сентябрь, за окном электрички мелькали тополя, испятнанные желтизной и зеленью листьев, а по голубому небу плыли ватные клочья облаков. Вдруг сзади распахнулась дверь, и голос, полный трагедийного пафоса, воскликнул:

— Дорогие товарищи! Братья и сестры! В декабре прошлого года случилось несчастье.