Александр Сегень - Похоронный марш

— Спрячь, — сказал я.

Он умолк, непонимающе посмотрел на меня.

— Убери это, — я кивнул на стопку денег. — Убери обратно в карман и держи при себе. Тебе пригодятся.

— Зачем ты так… — произнес он, ожидая, что я возьму свои слова обратно, но его водка жгла меня, и в моих глазах замельтешили вспышки.

— Зачем?! — воскликнул я. — Зачем так?! А ты думал — как? Ты думал, придешь, я тебе к ногам брошусь, скажу: прости, отче, что посмел вырасти без тебя, что брата своего не усторожил, что жене твоей не смог тебя заменить! Так ты хотел? Убери, отец, подачку свою, она мне глаза жжет! Спрячь деньги, прошу тебя. Приказываю тебе: убери подачку свою!

Он схватил деньги и спрятал их в боковой карман пиджака. Водка брызнула у меня из глаз, я обхватил лицо руками и зарыдал. Когда рыдания остановились, отец был прощен. Я вытер слезы рукавами рубашки и посмотрел на него уже успокоившимся взглядом. Лицо его было напряженное, а взгляд — непонятно, не то гневный, не то потрясенный.

— Открывай вторую, — велел я ему.

Он открыл, разлил по стаканам. Я сказал:

— За покойников мы уже выпили. Выпьем за тебя, отец, что тебя выпустили. Не мне тебе судьей быть, отец.

Мы выпили. Он тихо сказал:

— Прости меня, Алеша.

— Не могу, — сказал я. — Ни простить, ни судить тебя не могу.

У него сделалось такое лицо, скулы так туго натянулись, а глаза так горько, так страшно затвердели, что я вдруг почувствовал какую-то странную любовь к нему, как к какому-то давнишнему, забытому идолу. Сердце мое изострилось, как нож, и я сказал:

— И любить тебя не могу я.

Он дернул головой, встал, произнес:

— Ну что же. Ты прав. Так тому и быть.

Вышел в коридор. Там зажегся свет. По звукам я догадывался, что он надевает ботинки, затем шапку, пальто. Я вышел из кухни. Он нагнулся к своему чемоданчику.

— Постой, — сказал я. — Останься. Я еще не все сказал тебе.

Он остановился, раздумывая, как поступить. Разжал челюсти и глухо произнес:

— Нет, мне лучше уйти.

— Тебе некуда идти, — сказал я, преодолевая ненависть к нему. — Ты уже пришел ко мне.

Мы снова сидели на кухне, пили водку и разговаривали вполголоса, будто в двух комнатах нашей квартиры спали маленькие дети. Я решил все рассказать ему — как мы жили без него, как мы умерли без него и как я вырос без него. Я начал рассказ с того момента, когда я появился на свет, точь-в-точь такой же рыжий, как он, созданный по его образу и подобию, и все соседи при взгляде на меня шарахались в сторону, думая: вот родился новый, вылитый Тот — ведь Того они боялись, как грома небесного. Но как только я научился ходить и мыслить, я отверг это проклятое подобие. Я искал других подобий, мне хотелось доказать всем, что я похож на них, а не на отца своего мифического, что я такой же, как все, что всеобщий мир принадлежит мне, а вовсе не та неведомая условность, в которой пребывает Тот. В моем стремлении быть таким же, как люди, я доходил до того, что душа моя на какие-то мгновения перебиралась в чужие оболочки — я становился каким-нибудь соседским мальчиком, каким-нибудь мужичонкой, приударяющим за всеми женщинами напропалую только потому, что одна-единственная отвергла его ухаживания, или собакой, которую бьет хозяин. Мне хотелось тех же телесных ощущений, которые испытывали другие существа. И лишь в минуты постыдного бессилия, чувствуя, как ничтожно мое тело, я обращался к зыбкому, но надежному прибежищу — к мифу о Том, кто по воле случая создал меня. И тогда меня снова боялись, достаточно мне было сказать им, что я вырасту и стану таким же, как Тот. Я понимал, что в этом прибежище моя сила, но и моя слабость; понимал, что в этом прибежище моя слабость, но и моя сила. В мыслях я был далеко от этого ужасного образа, и уж конечно не молился ему. Он оставался для меня запасным патроном, камушком, который я всегда держал за пазухой, чтобы защитить, если понадобится, свою безотцовщину. И вдруг однажды, когда я помнил уже о чем угодно, только не о своем происхождении, великий Тот явился.

— Знаешь, отец, что ты мог прийти в любой другой день, на выбор у тебя было 365 дней того високосного года, но ты выбрал именно такой день, когда тебе никак нельзя было явиться. Ты испортил мне лучший день детства, когда я впервые в жизни собирался пойти в школу. Я вновь оказался не таким, как все, потому что в жертву твоему приходу меня, не моргнув глазом, лишили огромной радости первого дня знаний, первого дня школьного братства.

Этим отсутствием в первый день я был сразу отделен от всех, и когда я появился в школе, хилый и рыжий ребенок, ко мне отнеслись как к странному недоразумению, и до самого выпускного вечера, благодаря первому пришествию отца, я нес на себе печать неприкаянности и одиночества среди одноклассников.

— Пока я не знал тебя, мне было всего лишь не по себе, что у меня отец в тюрьме, а иногда я даже жалел тебя, потому что мать мне сказала как-то, что ты по дурости в тюрьму попал. Я думал: вот и я, чего доброго, буду дурачиться и меня тоже в тюрьму посадят. Но после того как ты явился и я увидел, что ты за гусь, я возненавидел тебя. Но я бы еще смирился с тобой, если бы тебя не упрятали на третий же день обратно в никуда. А как только ты исчез, я уже не сомневался в том, что тебя необходимо постоянно устранять.

Зачем он вообще приходил на эти три дня! Мать, которая выпивала, но не очень сильно, и еще понимала, что нужно блюсти себя, работать и растить сыновей, после этих трех дней первого пришествия начала спиваться. Он явился нам, дабы показать, что он есть, дабы мы ожидали его и надеялись, и ушел, исчез с глаз. И из трех тем школьного сочинения я выбирал тему «На кого я хочу быть похожим».

«Я хочу быть похожим на своего отца. Он сильный и справедливый. Он всегда за всех заступается, и его все боятся, которые поступают плохо. Недавно он заступился за собаку Джильду, которую секет ее хозяен, дядя Боря Панков. Еще он добрый, потому что все знает и во всем хорошо разберается. От него ничего нельзя утаить, для него всё тайное становется явным. Он работает на станцеи тех обслуживания, он авто слесарь и сам делает для нас с мамой и моим братом Юрой машину. Мой отец…»

Когда Наталья Николаевна раздавала проверенные сочинения, я, окаменев от страха, ждал, что она обожжет меня справедливым обвинением во лжи: твой отец сидит в тюрьме, он бандит, вор и налетчик, стыдно так бессовестно лгать. Но, дойдя до моей тетрадки, она сделала умные губы и произнесла сдержанным голосом:

— Стручков Алеша, интересное сочинение, вдумчивое и доброе, но очень, очень много ошибок — тройка самая натянутая, с пятью минусами.

За окном совсем уже было черно, в черноте тусклым серебром валился снег, отец курил, создавая вокруг себя плотную табачную облачность. Мой рассказ подходил к самому страшному времени. Краски сгущались. В кухне уже стал слышаться запах серы, призрак пьяного дьявола был где-то близко, и даже отец, почувствовав его близость, стал беспокойно ерзать на стуле.