Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

У меня словно язык отсох. Говорят, чем больше тренируешься, тем легче. Это не так. Господь свидетель, я тренировался, как мог. Но слова куда-то улетучились. Испарились из моего сознания и даже, опасался я, из сердца. Обвинение было столь абсурдным, что опровергать его казалось бесполезным. Секретарь снова повторил вопрос, и опять я не мог произнести ни слова. Я взглянул на Саймона: он смотрел на меня озадаченно. А потом, как суфлер, попытался одними губами подсказать нужное слово. «Не признаю, — произнес я вслед за Саймоном и снова повторил: — Не признаю», чтобы дважды ответить на дважды заданный вопрос. Я понимал, что сам себе все порчу. И мое робкое появление, и моя задержка с ответом — все это не свидетельствовало в мою пользу. Я заметил, как Саймон утер лоб. Я его подвел.

Секретарь суда, исполнив все, что следовало, со мной, обратился к присяжным. Я был рад возможности наконец взглянуть на них — я понимал, что сейчас они на меня смотреть не будут, потому что сосредоточены на указаниях, которые дает им секретарь. Все они были довольно мрачны, понимали, какая тяжелая ответственность на них возложена. Увидев среди них двух чернокожих, мужчину и женщину, я обрадовался, их присутствие вселяло в меня некоторую надежду. Их народ ведь тоже преследовали — так повелось с тех пор, когда белая раса стала расой власти. В каком-то смысле, думал я, удел чернокожих тяжелее, потому что они, в отличие от евреев, никак не могут «сойти за своих». Изучая присяжных, я слушал, что говорит секретарь.

— Господа присяжные, — сказал он, — человек на скамье подсудимых обвиняется в убийстве Джорджа Генри Тилбери, случившемся примерно четвертого апреля сего года. Он заявил, что считает себя невиновным. Вам предстоит решить, услышав все доказательства, виновен он или нет.

В конце его короткой речи все они посмотрели на меня, и я отвернулся, хотя понимал, что так делать не надо, и мне было жаль Саймона: я только усложнял ему работу. Мне сказали, что я могу сесть, за что я был благодарен — я устал, страх меня измотал. Я смотрел, как поднимается со своего места прокурор. Делал он это медленно. Не то чтобы ему было трудно встать. Он специально не торопился. Он именно что не вставал, а поднимался — как пристало человеку, облеченному его должностью и властью, и все это время он не спускал глаз с меня. На сей раз я не отвернулся. Я смотрел на него с вызовом. Возможно, и это было ошибкой, но мне казалось, что бы я ни делал и как бы себя ни вел, все истолкуют не в мою пользу. И меня снова охватило ощущение беспомощности, плечи мои поникли — при таком настроении иначе и быть не могло.

Наконец поднявшись, прокурор так же неспешно принял удобную позу. Я не видел его ног, но предположил, что он их слегка расставил, потому что перед тем, как заговорить, он качнулся сначала вправо, к присяжным, затем влево, в сторону судьи, а потом замер посредине, уставившись глазами-бусинками на меня. Я начинал его ненавидеть.

Сначала он развернулся к присяжным.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — это дело, как известно, широко обсуждалось и в прессе, и на телевидении. Я бы попросил вас забыть обо всем, что вы слышали. К правосудию это никакого отношения не имеет. Мы собрались здесь для того, чтобы обеспечить обвиняемому справедливый суд. Дело будет разбираться на основании доказательств, и, основываясь исключительно на этих доказательствах, вы вынесете свой вердикт.

Затем он повернулся к судье.

— С вашего позволения, ваша честь, — сказал он, — в этом деле я буду представителем Короны, вместе с моим другом и коллегой Дереком Чамберсом. Интересы обвиняемого, сэра Альфреда Бенджамина Дрейфуса, представляет мой друг и коллега Саймон Познер, ему помогает Джеймс Виндзор.

Мне было неприятно услышать, что Саймон — друг моего обвинителя, но я счел это оборотом речи и надеялся, что на самом деле это не так.

И наконец он обернулся ко мне.

— Подсудимый обвиняется в том, — сказал он, — что приблизительно четвертого апреля сего года он убил Джорджа Генри Тилбери и закопал тело в саду около своего дома в Кенте.

Он взял паузу — выпил воды. Я понимал, что пить ему не хочется. Он сделал это намеренно, так же, как он медленно поднимался, разворачивался в разные стороны, и пока он утолял жажду, которой не испытывал, я обвел взглядом публику. Сначала я увидел Люси, она сидела между Мэтью и Сьюзен. Они улыбнулись мне, все трое, но тревогу, проглядывавшую сквозь их улыбки, скрыть не смогли. Никого из своих коллег по школе я не увидел и предположил, что их вызвали в качестве свидетелей. Я пытался отыскать и учеников, но не находил и их, пока не заметил Дэвида Соломона, который улыбнулся мне так же, как мои родственники.

Прокурор поставил стакан обратно на стол.

— Обвинение представляет это следующим образом, — сказал он. Теперь он снова повернулся к присяжным. — Леди и джентльмены, — начал он, — это трагическое происшествие. Юношу, совсем мальчика, по имени Джордж Тилбери, зарезали. Ему едва исполнилось четырнадцать лет, и ему не суждено было стать взрослым. Не суждено доучиться в школе, не суждено влюбиться, не суждено вступить в брак, не суждено иметь детей. Это противно естественному ходу вещей, леди и джентльмены, чтобы родители переживали своих детей, и перед нами теперь несчастные мать и отец, горе которых безутешно. — Здесь он выдержал паузу, дал время присяжным, публике и мне согласиться с каждым сказанным им словом. Затем он обратил гневный взор на меня. — Сэр Альфред Дрейфус, — сказал он, — человек, которого вы видите на скамье подсудимых, обвиняется и, по мнению государственного обвинения, обвиняется справедливо в убийстве Джорджа Тилбери. Но зачем же, спросите вы, кому-то понадобилось убивать юного и безвинного человека? Ответ в данном случае — просто из жадности, тщеславия и желания возвеличиться. Вряд ли, можете подумать вы, этого достаточно, чтобы пойти на убийство. Но если вы добавите к этим причинам вспышку зла, воплощенного зла, никак не меньше, друзья мои, вы поймете, равно с болью, как и с ужасом, почему произошла эта трагедия.

Он снова без нужды утолил жажду, впрочем, на сей раз я мог и ошибаться. Более чем вероятно, что во рту у него действительно пересохло. Слюны, образовавшейся естественным образом, вряд ли хватило, чтобы так ее разбрызгивать во время этого представления. Он пил жадно, словно ему это было в самом деле нужно, и я могу поклясться, что все присутствовавшие мысленно пили с ним — из сочувствия.

— Сэр Альфред Дрейфус, подсудимый, — продолжал он, — человек высокообразованный, достигший больших успехов в своей области и получивший от королевы рыцарское звание за заслуги на поприще образования. Он работал учителем и директором во многих прекрасных школах, лучшая из которых — та, где он служит нынче. Он действительно достиг наибольших высот в своей профессии. Однако этот человек, этот обвиняемый, леди и джентльмены, этот человек сорока восьми лет, всю свою жизнь прожил во лжи. Это была не ложь по необходимости, леди и джентльмены, нет, причина была куда более мерзкая. Это была ложь сокрытия. Другими словами, он утаил тот факт, что он еврей. Да, вы вполне можете сказать: «Ну и что? Если человек хочет, чтобы его не считали евреем, жаль, конечно, но это его дело, в таком намерении нет ничего преступного». И вы будете правы, господа присяжные. Но если он не может открыть свою национальную принадлежность и пользуется буквально всеми способами ее скрыть, чтобы получить должность директора лучшей школы страны, школы, учрежденной англиканской церковью, если он утаивает свою национальность, поскольку она помешала бы ему возглавить столь знаменитую школу, если, повторяю я, он так усердно старается ее скрыть, настолько усердно, что доходит до убийства, тогда, полагаю, леди и джентльмены, мы имеем дело с чудовищным преступлением. Обвиняемый, он очень изворотлив, и был столь ловок и хитроумен, что ему все сошло бы с рук, если бы не невинный, робкий и богобоязненный Джордж Тилбери, который, раскрыв этот обман, решил сделать его достоянием гласности. И поплатился за свои убеждения жизнью.