Бернис Рубенс - Я, Дрейфус

Прокурор даже не потрудился его допросить. Он только пожал плечами, словно знал, что Эклза подучили это говорить. За Эклзом последовал Фенби, показания он давал вяло, но вполне искренне. Но прокурор проигнорировал и его. Когда Фенби закончил, в зале воцарилась напряженная тишина. Все словно ждали, каким будет следующий ход Саймона.

Он нехотя встал и обратился к судье.

— Ваша честь, — сказал он, — на этом версия защиты закончена.

Зал удивленно загудел. Это было все равно что выбросить полотенце на ринг и заявить, что его клиент виновен. Присяжные вздохнули с облегчением. Они, наверное, прикидывали, что успеют домой к ужину, потому что вердикт был очевиден. Но сначала им предстояло выдержать заключительную речь прокурора и защитника, а также заключительное обращение судьи к присяжным, после чего им предстояло удалиться на совещание и вернуться с вердиктом.

Но тут судья объявил запоздалый перерыв на обед, и меня снова отвели в камеру. Выходя из зала, я заметил, как мистер Эклз торопливо пробирается к выходу — словно у него какое-то срочное дело. Я должен был испытывать к нему благодарность за лестные для меня показания, но и они почему-то попахивали заговором. В обеденный перерыв Саймон ко мне даже не заглянул, и я решил, что он готовит заключительную речь. К еде я не притронулся. Я понимал, что обречен, и даже не видел смысла возвращаться в зал. Но за мной все равно пришли.

Меня била дрожь. Я не сомневался, что со свободой, в которой меня и так уже ограничили, мне придется распрощаться окончательно. Однако я еще лелеял надежду. Как же иначе? Потому что даже если присяжные и не были уверены в моей невиновности, а я и сам уже не был в ней совершенно уверен, их наверняка одолевали сомнения. Наверняка в их обсуждении встречались слова «подтасовка фактов» и «заговор». Двенадцать добропорядочных мужчин и женщин. Они не могли позволить себе легковесные суждения. Они непременно сомневались, колебались, раздумывали. Они не могли с чистым сердцем прийти к однозначному выводу. Я всей душой желал поселить в них сомнения. Больше мне на что было надеяться.

Судья еще не вошел. Присяжные расселись и ждали продолжения. Я взглянул на прокурора: он сидел неподвижно, но по лицу его блуждала улыбка. Он очевидно рассчитывал на вердикт, за который и ратовал. Затем я посмотрел на Саймона и был потрясен. Он сидел, склонив голову, сокрушенно понурив плечи. Я ждал, когда он поглядит на меня, и, поймав наконец его взгляд, увидел, что лицо его посерело. Он покачал головой. «Мы проиграли, — словно говорил он мне. — Надежды нет». Неужели за обеденный перерыв появились новые доказательства, которые лишили его всякой надежды? И вскоре я все узнал.

Вошел судья, мы встали. Зал замер в ожидании. Настало последнее действие пьесы. Могло случиться все, что угодно. И случилось.

— Прежде чем мы перейдем к заключительным речам, — объявил судья, — обвинитель обратился с просьбой представить контрдоказательства. Сторона обвинения вызывает мистера Твиди.

Тут я машинально стал искать глазами Эклза, потому что понимал: то, как он поспешно покинул зал, связано с этими новыми показаниями. Я взглянул на Саймона, тот лишь беспомощно пожал плечами.

Мистер Твиди снова поднялся на трибуну и снова принял присягу.

— Вы хотите отозвать свои предыдущие показания? — спросил прокурор. Спросил зло: явно хотел показать присяжным, что он к лжесвидетельству непричастен.

— Да, — сказал Твиди. — Я говорил неправду.

— А теперь вы хотите внести изменения в показания?

— Да, — смиренно ответил Твиди.

— Вы утверждали, что третьего апреля между половиной третьего и тремя часами дня вы принимали обвиняемого в своем зубоврачебном кабинете. Так или нет?

— Я его не принимал, — сказал Твиди. — Он был записан на половину третьего. Но не пришел. Я прождал его до трех часов. А потом принял другого пациента.

Я был потрясен. Твиди, как и все они, нагло лгал. Я провел языком по зубам, пытался нащупать какое-нибудь доказательство того, что он сделал мне чистку. Но ощущал я только налет на языке, так что подумал: может, мистер Твиди и прав. А вдруг я действительно пропустил прием и этот человек говорит правду?

— Значит, хотя обвиняемый и утверждает, что был у вас в тот день, — настаивал прокурор, — вы говорите, что в назначенное время он не появился. И вы вообще не видели его в тот день? — Прокурор хотел, чтобы обличающие меня доказательства были очевидны.

— Не видел, сэр, — сказал Твиди.

Прокурор развернулся к Саймону.

— Свидетель ваш, — сказал он, источая жалость к коллеге.

Саймон заставил себя встать.

— Мистер Твиди, — начал он, — у меня имеются ваши показания, где вы сообщаете, что четвертого апреля в половине третьего дня сэр Альфред был у вас на приеме. Эти показания вы подписали у меня в конторе перед судебным заседанием. Вы подтверждаете, что подписали показания?

— Подписал, — сказал мистер Твиди.

— А теперь вы вдруг отказываетесь от них. Можете объяснить, почему?

— Эти показания были ложью, — сказал Твиди, — ия решил рассказать правду. Чтобы успокоить свою совесть.

— Совесть? — переспросил Саймон, он своим тоном как бы говорил: да имеется ли она вообще у свидетеля. — Вы понимаете, — продолжал он, — что в таком случае ваши первые показания являются лжесвидетельством, а это уголовное преступление?

— Да, и я сожалею об этом, — сказал Твиди.

— Тогда почему же вы солгали? Если, — добавил Саймон, — вы действительно солгали.

— Обвиняемый был моим другом, — сказал Твиди. — Я не хотел его подвести.

— Уверен, мой клиент по достоинству оценит вашу дружбу, — съязвил Саймон — а что ему оставалось?

Он вернулся на свое место. Мне было его жалко. Ему вот-вот предстояло выступить с заключительной речью, а с учетом новых показаний ему, понимал я, и слов-то нужных было не наскрести. Он с жадностью пил воду, а я смотрел на него.

Прокурор занял место для заключительной речи. Она оказалась на удивление короткой. Он явно был уверен, что присяжных не нужно убеждать.

— В ходе этого судебного разбирательства, — сказал он, — мы смогли установить и представить мотив, что является необходимым при предъявлении обвинения в убийстве. Но недостаточно представить мотив. Необходимы доказательства, существенные доказательства виновности обвиняемого. Их у нас предостаточно. Свидетели, которым можно верить, сообщили, что видели Джорджа в компании обвиняемого в два часа дня третьего апреля. И с тех пор Джорджа никто не видел. У нас есть доказательства, что второго апреля обвиняемый приобрел в Лондоне орудие убийства. Есть свидетель, видевший яму в саду обвиняемого в Кенте, яму, в которой позднее обнаружили тело Джорджа. Машину обвиняемого не видели у дома до трех часов ночи четвертого апреля — дня, когда было объявлено об исчезновении Джорджа. Машина отсутствовала в течение тринадцати часов — этого времени с избытком хватит, чтобы съездить в Кент, разделаться с Джорджем и закопать его тело. А затем вернуться в школу. Судмедэксперты предоставили изобличающие доказательства: отпечатки пальцев жертвы обнаружили на приборной панели в машине обвиняемого, а пуговицу с пиджака — на сиденье. Но самыми существенными стали показания мистера Твиди, который отказался от первоначальных показаний, данных им из дружественных побуждений, и наконец рассказал правду. О том, что алиби у обвиняемого нет: он не был на приеме у врача. Какие еще доказательства нам нужны, леди и джентльмены, чтобы признать обвиняемого виновным?