Игорь Григорьян - Иллюзия

Агафья Тихоновна собирала на стол какую-то еду, что-то домашнее, неприхотливое и простое. И где она ее только раздобыла? Наверное, там же где достает все остальное, когда в этом возникает необходимость — в окружающем нас и сконцентрированном в одной точке Пространстве, где все мы и находится. И где находится все что нас окружает. В Пространстве, силою человеческой мысли переплетенном и ставшим неразрывным со Временем, в Пространстве, которое, скорее всего, является лишь иллюзией. Иллюзией, ставшей единственной возможной реальностью для всех нас и лишь одним из множества проявлений великой Силы, суть которой нам никак не удается постичь.

Если исходить из того что я уже знал, можно было утверждать одно — Пространство не большое и не маленькое. Пространство — не объемное и не плоское. Пространство не длинное и не короткое, не выпуклое и не вогнутое. Пространство вообще не имеет никаких физических размеров. Пространство — точка, точка без координат и привязки ко Времени, ибо то что было, то что есть и то что будет, существует там одномоментно, единовременно, сразу, целиком и полностью. Пространство можно было представить как чистый белый лист, на котором наши мысли выписывают свои вензеля. Напишем — пылинка — и вот она, напишем — самолет или ракета — и они тут как тут, напишем Любовь — и сразу же заметим, почувствуем, как она тебя обволакивает, напишем — ненависть — и окунемся, погрузимся в нее целиком. Можно написать — я живу — и жить полноценной и счастливой жизнью, а можно — ненавижу, и сгореть в огне собственной ярости и злости. Одно слово «улыбка» приведет к безудержному веселью, а «грусть» — откроет врата размышлений и серьезности восприятия.

И все это возможно всего лишь на одном белом листе простой бумаги, находящимся в руках у любого ребенка. И чем младше ребенок — тем добрее и красочнее Мир, который он создает. С возрастом краски тускнеют, теряются, Миры получаются дождливые, с грозами и ветрами, иногда даже молниями, но в старости, если пройти все этапы взросления, в старости, когда так много позади, нарисованный или созданный Мир вновь все больше и больше напоминает детские, неосознанные творения. Старость возвращает нас к истокам. К началу. К доброте и непосредственности. К принятию.

Пространство в моем сознании напоминало жесткий диск на компьютере, в который можно было закачать тысячи фильмов, тысячи жизней и тысячи судеб. Разных судеб, но по сути своей одинаковых. Любое наполнение — всего лишь информация, и сам диск от этого не меняется — он просто транслирует то, что в него заложено. И даже размер самого диска не имеет никакого значения, ибо на диске может быть записаны миллионы жизней, и потеряв свою, ты в сущности ничего не теряешь. Точнее, теряешь одну миллионную часть себя.

Возможно, в скором будущем технологии шагнут настолько далеко, что человечество начнет производить диски размером с один атом, но одновременно с бесконечной вместимостью. Чем тогда этот диск будет отличаться от того Мира, где мы живем? Да ничем. Может оно уже так и есть, и все парадоксы в науке происходят оттого что невозможно объяснить нарисованный Мир, нет в нем тех незыблемых и постоянных законов, которые человек так пытается отыскать. И ребенку или взрослому, как впрочем и глубокому старику, нарисовавшему свою картину Мира ничего не стоит добавить в него новые детали, а возможно, и стереть ластиком что-то, уже нарисованное, но ставшее ненужным. И почему же тогда, все думающее человечество, после изменения каких-либо исходных данных, начинает бегать с изменившимся от ужаса лицом в поисках объяснений. Что? Как? Почему?

А ребенок продолжает неторопливо рисовать, придумывая новые и новые законы, которые мы никак не можем открыть. Потому что просто не успеваем. Ребенок рисует новое и стирает то, что хочет изменить, то, в чем отпала надобность. Рисует и даже представить не может что где-то там, на двухмерном пространстве белого листа проходит трехмерная, кажущаяся нам, нарисованным людям, реальной, Жизнь. Жизнь с таким же «реальным» понятием как Время. И не может представить ребенок, что люди, которые живут на его листе и в его рисунке уже создали свою цивилизацию, и более того, нарекли ее разумной. И в голове у него не укладывается, да и не может уложиться, что эти же люди создали машины и компьютеры, используя образ и подобие самих себя. И что внутри компьютеров тоже вполне себе может происходить какая-то возня, называемая Жизнью, но уже в безмерном, информационном пространстве, так как нет там ни длины, ни ширины, ни высоты. И вполне вероятно, что все, абсолютно все эти Пространства являются одинаковыми по своей сути, но воспринимаются по разному лишь его обитателями, лишь теми кем они населены. Ведь изнутри всегда все выглядит по разному, но снаружи все одинаково и неизменно. Да и есть ли они, обитатели этих бесчисленных Миров и написанных картин? Возможно они, как и мы, просто нарисованные персонажи какой-то детской сказки, возомнившие себя разумной, и что даже смешно — единственной формой такой непонятной для нас Жизни.

Множество вопросов роилось в моей голове. И значить это могло только одно — ответ где-то рядом. Он бродит в жесткой сцепке с вопросом, как второй атом кислорода в молекуле О2. И проявится он вовремя и тогда сможет прояснить многое. Многое, если не все. Надо просто немного подождать, дать возможность бутону перейти в новое состояние, дать шанс цветку распуститься самостоятельно, ведь произойти это может именно тогда когда необходимо. Вовремя. Необходимо ему самому, а значит и всем нам.

Мягко подкатившись к Агафье Тихоновне, я наблюдал как она выкладывает на стол целую гору различных фруктов. Сам стол, появившийся ниоткуда, очень напоминал тот стол, за которым мы сидели в самом начале нашего знакомства, в столовой зоопарка. Массивные стулья с большими деревянными спинками лишь усиливали сходство.

— Стол, — только и произнес я, словно здороваясь со старым знакомым и погладил гладкую деревянную поверхность рукой. Поверхность, как бы в ответ, погладила мою ладонь своей выкрашенной белым, глянцевой плоскостью, словно отвечая на мое приветствие.

Агафья Тихоновна на секунду оторвалась от сервировки и подняв на меня глаза, спросила:

— Узнаете?

— Узнаю.

— Стол за которым вы уже сидели. Думаю, это немного символично, использовать его же прямо сейчас, когда нам удалось добраться до ближайшей звезды.

— Но это же не конец нашего путешествия? — я затаил дыхание в ожидании ответа.

— Путешествие никогда не заканчивается, — Агафья Тихоновна закончила собирать на стол и жестом пригласила меня присесть, — никогда, — повторила она уверенно, — даже смерть не в состоянии остановить вечное движение, называемое людьми Жизнью.