Сара Бергман - Саалама, руси

В густом облаке пыли, висевшем в воздухе, было не видно дальше одного-двух метров. Ливанская пробиралась сквозь завалы битого камня и вывороченной, искривленной взрывом арматуры. Шкафы, столы, аппарат ИВЛ: все было перемолото в кашу, и острые обломки впивались в обнаженные локти, пальцы, колени.

Пол был сплошь покрыт раздробленными фрагментами стен и потолка — побелкой, штукатуркой, цементом. Руки тонули в этом крошеве на несколько сантиметров, свозя песчаную кашу в стороны при движении. Не удивительно, что она не заметила припорошенный обломками инструмент. Но стоило локтю коснуться его, как лезвие легко прошило кожу, оставив небольшую, но грязную рану. Девушка коротко и зло взвыла, отбросив от себя искривленный ударом скальпель, и сжала пальцами порез, пытаясь унять кровотечение. Запах железа усилился. Ей понадобилось замереть на несколько минут, чтобы собраться с силами, успокоиться и двигаться дальше.

Дверь в палату вынесло ударной волной. Иначе она не смогла бы открыть ее и выбраться. На самом деле, даже то, что она добралась до дверного проема и нашла его, было настоящим чудом. Привычные очертания комнат исказились: ее больницы больше не было.

В палате едко пахло гарью, гораздо сильнее, чем в операционной. Белое пыльное марево, застилавшее глаза, здесь приобрело черноватый оттенок. Видно стало еще хуже. Первым порывом было вернуться, попробовать выбраться с другой стороны. Но это означало повторить весь проделанный путь.

Она ползла наугад, теперь уже наученная опытом, сначала ощупывая пол перед собой. В воздухе висел удушающий запах крови и обгоревшей плоти. По мере продвижения тело постепенно оживало: почти полностью вернулась чувствительность конечностей. Звон в голове уменьшился, она даже начала слышать свое хриплое надрывное дыхание, которое доносилось будто сквозь гулкое железное ведро. Немного посомневавшись, Ливанская все же решилась попробовать встать на четвереньки. Сердце болезненно отбивало сильные удары, в висках пульсировала кровь. Сначала колени задрожали, тонкая острая боль пробежала по позвоночнику, но, уже спустя полминуты, она поняла, что все в порядке — кости целы.

В вязком полумраке Ливанская только смутно угадывала, что сломанные металлические трубы по обеим сторонам от нее — койки. Вернее, еще с утра это были койки, на которых лежали люди. Несколько часов назад она здесь проводила обход, делала назначения, перевязки. Распределяла по времени операции. Осматривала лежащих в палате пациентов. Они и сейчас были здесь. Но мертвые. Она знала это, видела тела в полутьме. Натыкалась на их ноги, руки, вытянутые в проход, будто просящие помощи. Все они были мертвы. Чтобы понять это, не нужно было даже прикасаться к ним. Сначала она отгоняла от себя страх, мысленно ругалась, злилась, чтобы не впасть в истерику. Потом перестала обращать внимание. Ее охватила усталость и отупение. Девушка скользила пальцами по липким мокрым конечностям, размазывая грязь по своему телу, уже давно не осознавая, что ее кровь смешивается с кровью десятков мертвых пациентов.

В голове пульсировала только одна мысль — вперед, к выходу.

Рука неожиданно натолкнулась на что-то теплое, влажное. И тут раздался стон. Он донесся издалека, контузия притупляла слух. Но голос был знакомый. Сердце заколотилось с немыслимой скоростью, пробиваясь сквозь глотку к горлу. Не пациент, это кто-то из своих.

Ливанская мотнула головой, пытаясь рассмотреть, на кого натолкнулась. Под белесым слоем крошеной побелки и цемента было трудно даже определить цвет кожи. Она проследила глазами за вытянутой вдоль прохода рукой, потянулась в темноту между койками и выдохнула:

— Господи, Ясмина! Ясмина, это ты?!

Женщина лежала между двумя кроватями. Ее тело было немыслимо перекручено и плотно зажато исковерканным днищем кровати. Но оно же и спасло ее, не дав обломкам погрести под собой.

Ясмина тяжело дышала, в ее груди клокотало. Ливанская судорожно заскребла коленями по выщербленному полу, пробираясь в закуток между развороченными плитами, буквально вырванными из стен и потолка. Голова женщины была откинута назад, глаза широко распахнуты.

Ливанская ощупывала пальцами ее плечи, уверяясь, что та жива. Лицо сестры было покрыто белой пылью, исполосованной грязными дорожками слез. Увидев девушку, она встрепенулась, протянула руки и умоляюще схватила ее ладони. Мокрые от крови, липкие пальцы переплелись с ее и отчаянно сжались.

Ясмина открыла рот, но смогла издать только булькающий хрип.

— Что?! Что?! — Ливанская наклонилась, вглядываясь в ее глаза.

Впервые на ней не было платка, сорванного взрывом, но девушка так и не смогла понять и запомнить, какого цвета ее волосы — бетонное крошево равномерно выкрасило голову в серый.

Раненая женщина, продолжая беззвучно открывать рот, схватила пальцами лицо Ливанской, ощупывая его, будто незрячая. Она пыталась что-то сказать, но у нее никак не выходило. Зрачки расширились от ужаса, в глазах стоял дикий животный страх, постепенно передававшийся и Ливанской.

— Что у тебя?! Где болит?!

— Ноги. — Ясмина прохрипела первое слово и, будто заново научившись говорить, завыла: — Рита, мои ноги! Я не могу подняться!

Ливанская глянула туда, дальше в пыль, где должны были быть ноги женщины, и к горлу подкатила тошнота.

Ее длинное одеяние задралось. Хаарам: ноги Ясмины были обнажены. И раздроблены куском стены в кашу. Осколки костей, ошметки мяса, лужа крови. Сколько крови. Ливанская попыталась нащупать бедренную артерию, но не смогла.

— Ясмина, Ясмина, держись, я… — Ливанская в панике подтянулась к голове женщины, заглядывая в глаза, и до боли сжала ее руку, — я приведу помощь. Ты только не шевелись, я приведу помощь. Не шевелись. Не шевелись!

Она все еще продолжала уговаривать Ясмину, убеждать ее, хотя женщина уже давно не могла ее слышать — девушка в панике ползла между рядами коек.

До выхода оставалась какая-то пара метров, когда дорогу преградили груды кореженной арматуры и камней. Обломки посыпались, ударяя по шее и плечам, едва она начала карабкаться вверх. Лицо царапали бетонные осколки развороченной стены.

Секунду спустя, доска под ее весом проломилась, раздался негромкий треск, и руку прошила дикая боль. Металлический штырь прошил ладонь насквозь. Никогда в жизни она не испытывала такой боли. Не успев ничего осознать, Ливанская напряглась всем телом и отчаянным рывком сдернула руку с арматуры. Потемнело в глазах и только тогда она закричала. Визг боли и страха прокатился эхом, разрывая барабанные перепонки.

— Боже. Господи, помогите, кто-нибудь, — девушка перекатилась на спину, сжимая между ног поврежденную руку, с отчаянным воем преодолевая боль.