Сара Бергман - Саалама, руси

Муки понял это сразу. Ливанская — чуть погодя, когда они вернулись в город и бежали по спящим улочкам, прячась в переулках от грузовиков. Сначала она думала, что мужчина ведет ее обратно, в то здание, где она очнулась и провела после этого несколько часов. Но, миновав рынок, они неожиданно свернули не направо, а налево.

девушка узнала не сразу, а только когда в полумраке испугалась странных, будто колышущихся теней на доме. Через пару секунд она поняла, что это верблюды, нарисованные на фасаде. Те самые, которые пару недель назад вызвали у нее смех. Сейчас они выглядели достаточно жутко, чтобы напугать.

Добравшись до дома дедка-телефониста, Муки решительно толкнул девушку в полумрак за углом, а сам подбежал к дверям. Колотить пришлось долго. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем хозяин хибары с опаской приоткрыл щелку и выглянул наружу.

Поначалу, увидев Муки, старик не проявил ни тени страха. Он радостно подался вперед, тихо лопоча по-своему. Но потом мужчина разъяснил цель своего прихода, и сгорбленный, еле шаркающий дед с удивительной прытью попытался ускользнуть обратно в дом.

этот раз она была уже не «руси» и не «добрий». В провинции поселился страх. Единственным средством, после долгих уговоров заставившим старика изменить своей непреклонности, оказались деньги. Тут покупалось все, даже смелость. Врач посулил сомалийцу награду, обрисовывая ее размер сначала разведенными пальцами, потом двумя руками. Когда стопка воображаемых денег выросла до десяти сантиметров, глаза старика недоверчиво округлились, в них зажегся алчный огонек, и он, коротко и недовольно зыркнув в темноту, туда, где пряталась девушка, наконец кивнул.

И тут же скрылся в доме, будто по забывчивости оставив дверь открытой. А Муки подбежал к Ливанской:

— Все, я договорился. Идем.

Он подхватил девушку под локоть, и она с трудом оторвалась от стены. От усталости, шока и потери крови ее шатало и тошнило, ноги подгибались, и думать она могла только об одном — лечь.

Они, спотыкаясь на цементном полу, прошли через ту комнату, в которой она уже бывала, и, вслед за стариком, нырнули в крошечную дверь в задней стене. Она была такой низкой, что обоим пришлось наклониться, чтобы попасть внутрь. Там стояла какая-никакая мебель, газовый баллон — сомалийская роскошь, кровать и даже ковер на полу.

Старик быстро проковылял через комнату и указал белым на шаткую лестницу. Ливанская на негнущихся ногах тяжело влезла по скрипучим ступенькам, выбралась на пол второго этажа и перевела дух. Следом за ней взобрался хозяин со светильником и махнул рукой, демонстрируя:

— Ууда.[2]

Комната была крошечная, потолок практически касался макушки. Сомалиец жестом указал на продавленную железную койку в углу, на которой были навалены затхлые тряпки и прорванное в нескольких местах одеяло. Едва он брякнул лампу на стол, как Ливанская тут же опустилась на кровать. Сначала садилась с опаской, но сразу днище под ее весом не провалилось, и девушка успокоено легла, тут же закрывая глаза.

Уже сквозь сон она слышала, как старик требовательно теребил Муки, а мужчина что-то отвечал. Из всего разговора она поняла только два слова: «Нукуд, нукуд»[3]. Видимо хозяин не хотел так просто полагаться на обещание и с пустыми руками уходить отказывался, требуя обещанной оплаты за риск. Муки спорил и пытался отложить до завтра, но тот не давал ему прохода до тех пор, пока не выцыганил все, что было в карманах у мужчины. После чего заметно повеселел и довольно зашелестел бумажками, измеряя толщину стопки в пальцах — считать в Сомали мало кто умел. Но это уснувшая девушка уже не услышала.

[1] Вахад битака — один билет до (араб.)

Борама, Бурьо, Харгейса, Афон — относительно крупные населенные пункты.

[2] Ууда. — комната (араб.)

[3] Нукуд, — наличные (араб.)

22

5 декабря 2008 года. Пятница. Москва. Специализированная гимназия № 68. 07:55.

Кирилл влетел в класс почти перед самым звонком и с грохотом бросил на стол рюкзак.

— Ну, что? Мать видела? — Андрей тут же спрыгнул с Маринкиной парты и уставился на приятеля беспокойным взглядом.

— А ты как думаешь?! — Останьев, не поднимая глаз, зло рванул молнию и начал ожесточенно швырять на стол учебники. В то время как Гадетский преспокойно обжимался с Маринкой, мать Кирилла орала так, что плафоны в люстре звенели. И это только цветочки: через пару дней из командировки вернется отец и тогда он получит по-настоящему.

— Черт, Кирыч, прости. Я же не специально, — его искреннее раскаяние Кирилла только раззадорило. Мать, возвращаясь в шесть утра с ночной смены, сразу заметила отсутствие машины, и у нее даже мысли не возникло, что это старое корыто могли угнать. Перед школой Кирилл много успел услышать в свой адрес.

— А ты все делаешь не специально! — парень зло огрызнулся, локтем отпихивая Гадетского от своей парты. — Сначала делаешь, потом прощения просишь. Мне, представляешь, как вломили?! Тебе хорошо, тебе ничего не будет — кому ты нужен, беспризорник! А мой отец…

Он прикусил язык, но было поздно — Гадетский сжал кулаки.

Но свары не вышло, тут же от дверей послышался грозный окрик:

— У вас что происходит?!

И парни под взглядом вошедшей учительницы примолкли, замерев у своих парт.

Весь урок Останьев переживал — извиняться или нет. С одной стороны, стыдно. Мать с детства вдалбливала: нельзя говорить больным о том, что они больные, а сиротам тыкать в лицо их сиротством. С другой — подумает ведь, что струсил. Андрей обязательно так подумает, у него мозги по-другому не работают.

Гадетский же сдвоенную алгебру просидел прямо, будто лом проглотил, не сводя глаз с доски. А потом сорвался и прогулял остальные уроки.

Москва. Ленинский проспект. 10:31

Андрей бегом взлетел на пятнадцатый этаж — стоя в лифте, был шанс передумать. Прошелся глазами по номерам квартир и решительно нажал на звонок. Раздалась визгливая трель, послышались шаги, скрип, и дверь открыла полная смуглая женщина лет под пятьдесят.

Парень резко втянул в себя воздух и выпалил на одном дыхании:

— Вероника Петровна, здравствуйте, меня зовут Андрей Гадетский. Я друг Кирилла. Это я разбил машину.

Пару секунд мать Останьева смотрела на парня с удивлением, потом сделала шаг назад, пропуская в квартиру. Придирчиво проследила, как он снял потертые кеды и махнула рукой, указав на дверь комнаты.

Квартира Останьевых была красивая, уютная. Андрей в таких никогда не жил. Тут была куча каких-то домашних мелочей, сувениров, поделок, памяток. Дальнюю стену зала иконостасом покрывали фотографии. Их было несметное количество. Врачи, палаточный госпиталь, виды пустыни, пальмы, верблюды. Старший Останьев, еще молодой и без пивного брюшка, на изображениях улыбался, обнимаясь с разными людьми в хирургических пижамах, больничных халатах и даже галабеях[1].